Машину оставили на охраняемой парковке, вошли в здание и поднялись на лифте. Елена знала, куда идти, мои ноги механически следовали за ней. Ночью я почти не спала, сама того не желая прокручивала в памяти восемнадцать лет, прожитых с Редигьери, и все думала, что делать, когда окажусь у постели мачехи. В голове звучали слова Джулиана, он предлагал простить Сару, но сейчас это казалось невозможным. Я боялась ее увидеть и одновременно боялась испытать сострадание.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила Елена.
Она умела считывать мое настроение, хотя в данный момент нетрудно понять, что меня угнетает.
Утром мы не разговаривали. Пока Елена завтракала, я позвонила мистеру Лоранди, чтобы узнать подробности о состоянии тети. Он сообщил, что у Сары последняя стадия рака мозга, что она отказалась от предложенных медиками паллиативных методов лечения и, несмотря на мольбы своих детей, предпочла уповать на Бога. Элиза, старшая, даже связалась с одним американским светилом, но тетя и слышать об этом не захотела. Поэтому вместо возможных трех-четырех месяцев ей осталось несколько дней.
– Никому бы не пожелала смотреть, как уходят родители, а ты при этом не можешь ничего сделать, – прошептала я. – Даже злейшему врагу.
– Это ужасно, не хочу и думать об этом, – вздрогнула Елена.
Из лифта мы попали в длинный коридор. По белым стенам тянулись зеленые полосы, а в воздухе витал запах дезинфицирующего средства и боли. Никто не любит больницы, особенно если здесь твой родственник и он никогда больше не увидит свет.
У многих палат двери были закрыты, у некоторых распахнуты настежь, позволяя разглядеть пациентов, прикованных к постели или с трудом передвигающихся. Поражало, что среди них есть и молодые, примерно моего возраста.
Члены семьи пользовались временем посещений и разговаривали с врачами, обсуждали новости, которые вряд ли хотели слышать. Смотреть на них было больно: осунувшиеся лица под маской мужества, слезы, спрятанные за темными очками. Одна женщина забегала к мужу перед работой, попрощалась с ним, встретилась со мной взглядом и улыбнулась, поделившись силой надежды. Мне стало неловко из-за моего лицемерия. Здесь люди страдают, а я пришла, чтобы пожелать тете такого финала, которого она заслужила.
В конце коридора мы остановились, у входа в последнюю палату сидели мои кузены. Узнав меня, Элиза вскочила на ноги – под глазами темнели круги, а в стеклянном взгляде угадывался привычный воинственный настрой. Прежде чем подойти к ней, пришлось взять свой страх под контроль.
– Где, черт возьми, ты была? – прорычала она. – Мы искали тебя несколько дней.
Это правда, я получила голосовые сообщения, как только оказалась на итальянской земле. В Доунхилл-Хаусе ужасная связь, с Еленой мы общались через WhatsApp.
– Там, где я была, не ловит телефон, – объяснила я.
– Мама умирает, а ты уехала в отпуск? – за спиной сестры появилась Джорджия.
Видно, что она плакала: нос красный, потрескался, а в руке зажат мятый носовой платок.
– Как она? – я притворилась, что волнуюсь.
– А как ты думаешь? – прошипел Джованни.
В мою сторону он даже не повернулся, сидел и вертел в руках телефон. Среди остальных он всегда был самым жестоким. Мы давно повзрослели, но в груди тревожным звоночком отдалось эхо того ужаса, что он вселял в меня, когда хотел позабавиться. Некоторые вещи не меняются с годами.
Я почувствовала слабость; как хорошо, что Елена пошла со мной. Она взяла меня под руку, даря такую необходимую поддержку.
– Сара захотела поговорить с Амелией. Наедине.
Подруга не жила с Редигьери под одной крышей, не знала, на что они способны, вот и не побоялась выступить против, несмотря на их горе.
Элиза окинула меня взглядом с головы до ног и скривилась от отвращения. Она ненавидела меня и никогда этого не скрывала, но обычно ограничивалась словами.
– С какой стати? О чем ей с тобой разговаривать?
– Вини рак, – буркнул Джованни, продолжая что-то печатать в телефоне.
– Если ты надеешься получить хоть пенни из наследства, можешь об этом забыть! – Джорджия встала передо мной, скрестив руки.
Я шагнула к ней и прошипела прямо в лицо:
– Да я лучше поселюсь под мостом и буду до конца дней просить милостыню, чем возьму ваши деньги.
Она напрягла челюсть. Перепалку в зачатке прервала Елена:
– Амелия, давай уже со всем покончим, чем быстрее ты навестишь тетю, тем быстрее мы сможем уехать. С остальным твои кузены прекрасно справятся сами, – последняя фраза прозвучала с вызовом.
Стараясь производить как можно меньше шума, я вошла в палату и закрыла за собой дверь. Окно закупорено, жалюзи наполовину подняты. Я неспешно приблизилась к кровати Сары. К ее руке подключили капельницу, выглядела тетя неважно. С нашей последней встречи полтора года назад она сильно похудела: щеки впали, скулы выступили, морщины легли глубокими бороздами возле глаз. На голове повязка в кроваво-красных пятнышках.
Неизгладимое впечатление. От горделивой Сары, которую я помню, осталась поблекшая тень. Правду говорят: рак забирает ваше чувство достоинства.
