Но вот однажды раздался звонок в дверь, который открыл новую грань натуры моей матери. Вернее, открыл ее не звонок, а звонивший. Этот человек со впалыми щеками, с тем особым цветом лица, который вырабатывается только конторской работой, и с чувством долга, который накладывает отпечаток даже на фасон габардинового плаща, — словом, чиновник налоговой службы — разъяснил моим родителям, что они давным-давно не платят налогов, настолько давно, что долговых квитанций хватило на толстенную папку, которую он и держал под мышкой, поскольку его память их уже не держала. Мой отец тут же набил свою трубку, улыбнулся и стал искать чековую книжку в ящиках комодика, над которым висел портрет прусского всадника. Но трубка выпала из Папиных зубов, когда налоговый человек назвал сумму долга плюс еще какую-то мелочь — пеню за просрочку. И оказалось, что даже эта пеня была огромной, а уж сумма основного долга оказалась вообще сногсшибательной. Притом физически сногсшибательной, потому что Мамочка так яростно кинулась на налогового человека и толкнула его, что сшибла с ног, и он упал — в первый раз. Отец попытался ее успокоить, потом мощным рывком поднял налоги за шкирку и извинился — чисто формально, не особо унижаясь перед ними. Однако налоговый человек, кажется, рассердился всерьез и, заикаясь, прокричал:
— Теперь вам придется заплатить! Так принято в обществе — платить свои… свои… свои… на-на-налоги! Вы… вы… вы слишком долго обходили закон, жили-поживали в свое удовольствие! Вы просто мошенники, бес… бес… бесстыдные мо-шен-ники!
И тут Мамочка буквально взревела, с невиданной яростью:
— Ах ты, жлоб вонючий, ты еще вдобавок и оскорблять нас вздумал! Да будет вам известно, месье, что мы никогда ничего не обходим, не такие мы люди! Мы всегда ходим прямо и напролом, нас не свернешь! И потом, если платить налоги так уж принято в обществе, что ж, доставьте себе это удовольствие, заплатите их за нас!
И пока отец пытался снова раскурить трубку, изумленно таращась на мать, она схватила зонт, висевший у двери, раскрыла его и стала выпихивать им налоги вон из квартиры. А налоговый человек, пятясь от нее, верещал:
— Вы и за это дорого заплатите, за все заплатите! Я превращу вашу жизнь в ад!
Тогда моя мать, пользуясь своим зонтиком как щитом, спустила с лестницы рыцаря налоговой службы, который тщетно цеплялся за перила, отважно протестовал, падал, поднимался, снова падал и снова поднимался. Мамочка подвергла суровому испытанию его верность долгу. В какой-то миг я даже разглядел всю долгую карьеру долговика в его упрямых, налитых кровью глазах. Наконец Папе удалось остановить Мамочку, схватив ее в объятия, но к этому времени она успела спустить налоги еще на несколько пролетов. В результате налоговый человек дважды пригрозил нам через домофон и отправился взыскивать деньги с других людей. Мы долго смеялись, все трое, но потом Папа спросил:
— Послушайте, Ортанс, что на вас нашло? С чего это вы так разбушевались? Теперь нас ждут крупные неприятности…
— Да они уже на нас свалились, мой бедный Жорж! Да, именно бедный, потому что теперь вы обеднели, Жорж. Мы все обеднели! И это так пошло, так банально, так грустно… Придется продать эту квартиру, а вы еще спрашиваете, что на меня нашло! Поймите, Жорж, они все у нас отняли. И все заберут, все-все, у нас больше нет ни гроша, — ответила она, испуганно озираясь, словно хотела убедиться, что квартира пока еще никуда не делась.
— Да нет же, Ортанс, мы потеряли далеко не все и обязательно найдем какой-нибудь выход. А пока, на будущее, придется распечатывать почту, это будет очень полезно! — объявил отец, устремив взгляд на гору конвертов, но его голос звучал как-то уныло, словно его от одной этой мысли тошнило.
— Нет, только не Ортанс! Только не сегодня! У меня отняли даже мое настоящее имя, я лишилась его навсегда… — прорыдала Мамочка и в отчаянии рухнула на груду писем.
— Не переживайте, деньги от продажи квартиры с лихвой покроют все наши долги, кроме того, у нас останется испанский замок, а это не пустяк. И потом, я мог бы снова пойти работать…
— Вот уж это ни в коем случае — пока я жива, вы работать не будете! Слышите? Никогда! — истерически возопила она, расшвыривая письма во все стороны, как недовольный ребенок или отчаявшийся взрослый разбрызгивает воду в ванной. — Я не могу проводить все дни напролет в ожидании, когда вы придете с работы, я не могу жить без вас! Ваше место — здесь, рядом с нами… Вы не будете работать ни одной секунды, ни одного дня!.. Кстати, я давно уже пытаюсь понять, как это все остальные могут жить без вас?! — добавила она тихо, с рыданием в голосе, выразив в этих нескольких словах всю гамму чувств, от пылкого возмущения до унылого сожаления.
