— Маша, — сказал он, — как бы организовать чайку. Жена Бурика ушла в дом, а он, рванув дверь кладовой, вошел внутрь. Что там произошло, Бурик не видел, он только слышал, как голос длинного захлебнулся на полуслове и на пол грохнулось что-то тяжелое. Димка вернулся в дом и, усмехаясь, положил перед Ваховым два удостоверения научных работников. Рассматривая их, Вахов вспомнил, как прошлым летом, в домике охотбазы на Малом Сунгаче в партии охотоустроительной экспедиции пропала полевая сумка. Никто не придал этому большого значения. Охотники приезжали и уезжали, и могли по ошибке захватить чужую сумку. Тем более, что ничего ценного в ней не было: лежали только удостоверения, на которых теперь были заменены фотографии.
Дело выходило за рамки обычного браконьерства, и Бурик, съездив в Сиваковку, привез с собой участкового милиционера. Вахов составил протокол на браконьерство, принес из бота ружья и уток, и, пообещав участковому скоро вернуться, отправился с Моргуновым к нам. Мотор его доживал последние часы — без него же он не был бы охотинспектором. Я ковырялся в моторе и, слушая их, думал о Моргунове и Вахове. Ну, Димка, тот оставался верным себе. Он мало в чем изменился, мой старый таежный друг, со времен нашей юности. Но что заставляло Вахова, этого уже немолодого, семейного человека годами жить жизнью бродяги? Зимой в тайге, летом на Ханке. Вечно на холоде, мокрый, голодный, он с непонятной для меня одержимостью пес свою нелегкую службу. Через час мотор был готов, и Вахов начал прощаться.
— Ты, Володя, бот у них конфискуй. Ишь, дельцы нашлись... — сказал ему Димка.
После отъезда Вахова он еще посидел немного, попытался заштопать штаны, но, плюнув, улегся спать.
4
Стоял конец октября. Уже третью неделю мы находились на промысле, и все большая усталость наваливалась на нас. Мы давно перешли тот рубеж, когда исчезает удовольствие от охоты и она превращается в тяжелый, изнурительный труд. Отпуск, который мыслился нам в городе сплошным удовольствием, стал попахивать сладкой каторгой. Промысел уток, как и всякое другое дело, требовал опыта и давался он нам тяжко, в поте лица и судорогой мускулов. Очень скоро мы разогнали все доступные для моторов дневки и теперь кружили по плавням на шестах в поисках новых, нетронутых мест. Каждый день приходилось таскать лодки волоком, и после каждого такого перехода долго не унималась дрожь рук. Не только у меня, но у всех троих по утрам болели суставы. Кожа на лице огрубела, на пальцах — полопалась. Мы перестали бриться и начали зарастать дремучими бородами. Долгими ночами немело тело в спальном мешке и приходила тоска по дому, известная каждому, кто подолгу оставался наедине с природой. По утрам холод все больше донимал нас. Особенно мучительно было ставить и снимать чучела. Опыт убедил нас, что стоять две зорьки на одном месте неразумно, да и боязнь утопить чучела заставляла снимать их на ночь. Несмотря на то, что светало теперь поздно, вставали мы рано. Нужно было доехать до места, поставить чучела, замаскироваться. Моторы капризничали, руки коченели от холодной воды. Днем, когда пригревало солнце, хотелось пройтись, размять ноги, но идти было некуда — только четыре метра длины лодки и были всей твердью вокруг. К концу третьей недели ханкайские плавни открыли нам многие свои лабиринты. Мы нашли проходы из Богодуловских озер в Ханку и Тростниковое, и вечная жажда нового завела нас однажды в такое место, откуда мы не могли выбраться трое суток. Не могли, потому что заблудились втроем так, как это уже было со мной однажды. В один из этих дней Димка убил сто восемнадцать уток, став одним из немногих охотников на Ханке, которым удавалось добыть столько дичи за зорю. Это, конечно, было очень много, и мы с Власовым завидовали ему, как завидуют победе спортивного соперника. Еще в начале зорьки я и Власов поняли, что к Моргунову подвалила не случайная удача: он пришел к своему триумфу заслуженно. Димка лучше нас учел, казалось бы, такой пустяк, как силу ветра — не направление, о котором мы никогда не сбывали, а именно силу и утер своим, до этого более удачливым, компаньонам нос.
В последний день октября мой скрадок приютился на стыке трех плёсов, недалеко от Тростникового. Лодка Власова и Моргунова стояла а километре от меня. Я случайно посмотрел в их сторону и увидел столб дыма. Это меня озадачило. «Нашли место жечь костер!» — подумал я.
Почему-то я вообразил, что они разожгли костер на плавуне. Ветер едва шевелил тростник, по даже при полном штиле разводить огонь среди сухой травы и камышей было опасно. Пал мог распространиться мгновенно, и остановить его было бы невозможно. Через несколько минут дым повалил сильнее, его полоса стала шире, и сквозь редкие заросли камышей я увидел блеснувший огонь. В сердцах я обругал своих друзей, но тут же тревожная мысль пронеслась у меня в голове. Я бросился к мотору, но он никак не заводился. Поминутно оглядываясь, я заметил, что столб дыма стал бледнеть и наконец растворился в дрожащем мареве теплого осеннего дня.