Диаринг нахмурился в замешательстве, но взял предложенные Эшем газетные вырезки.
— И чего вы от меня хотите?
— Прочитайте эти истории, сэр, — попросил Эш. — Все они происходят в садах. Возможно, что-нибудь в прочитанном вызовет в вас отклик.
Диаринг кивнул, но отодвинул вырезки и достал свою трубку. Она была не зажжена, но он взял ее в рот и затянулся, кажется, не понимая, что всасывает воздух.
Ева бросила на Эша отчаянный взгляд. Отцу же она сказала:
— Интересно, бывала ли мама в этих садах. Они расположены недалеко от Лондона. Возможно, она брала меня с собой.
Диаринг, казалось, был поглощен собственными мыслями.
В голосе Евы прозвучали нетерпеливые нотки.
— Папа, — спросила она, — а что случилось с мамиными блокнотами? Если она бывала в этих садах, то, возможно, делала заметки?
Он слегка вздрогнул.
— Ты уже спрашивала меня об этом.
Обращаясь к Эшу, Диаринг продолжил:
— Когда Антония умерла, было столько неразберихи. Я просил хозяина гостиницы прислать ее сундуки, но они так и не прибыли. Кажется, он просил Мессенджеров их доставить. В конце концов, мне пришлось самому забрать вещи. Все было на месте, кроме записей Антонии. Никто не знает, что с ними случилось.
— Вы имеете в виду, что записи утеряли посыльные?
— Нет, нет. Мессенджеры. Ты помнишь их, Ева? Томас Мессенджер, его жена и дети. Они останавливались в той же гостинице, что и ты с Антонией. Мы с ним поссорились, поэтому я удивился, что он вообще согласился позаботиться о сундуках Антонии.
Диаринг покачал головой.
— Какая жалость. Он был талантливым садовым архитектором и мог далеко пойти, но слишком много пил. Я сделал для него все, что мог, но он не заслуживал доверия. В конце концов единственным его другом осталась бутылка. Для него потеряли значение даже жена и дети. Грустно, не правда ли?
Долгое объяснение, казалось, утомило Диаринга, и его веки сомкнулись.
— Вы помните их, Ева? — спросил Эш.
— Смутно.
— Где они сейчас, мистер Диаринг?
— Кто?
— Мессенджеры.
— О, мы давным-давно потеряли связь с этой семьей.
Он бросил взгляд на французские двери.
— Ева, Марта знает, что вы здесь? Ты знаешь, ей не нравится, когда ее держат в неведении.
— Отец, — в отчаянии воскликнула Ева, — прочитай заметки, а затем я пойду повидаюсь с Мартой.
— О, прочитаю. Я обещаю.
Он со счастливым видом раздувал пустую трубку.
— Главной моей ошибкой был отход от дел, — сказал Диаринг. — Марта непохожа на Антонию. Она не интересуется садами, потому никогда не сопровождала меня в поездках. Она была одинока. Будь у нас дети, все могло бы сложиться иначе.
Казалось, он вновь ушел в свои мысли, потом медленно пришел в себя.
— Я никогда не думал полностью отойти от дел, но Марте было плохо. А когда я решил вернуться к работе, меня обошли молодые, и спроса на мои услуги уже не было. О, еще бывают случайные заказы, но, кажется, я и сам потерял к ним интерес.
Он бессмысленно уставился в пространство, затем внезапно заговорил вновь:
— Ева, ты знаешь, на кого она похожа, если застать ее врасплох.
Глаза Эша сузились при взгляде на лицо собеседника. Он начал понимать, почему тот не в состоянии сколько-нибудь долго придерживаться одной темы.
— Ева, — повторил Диаринг, — ты меня слышала? Скажи ей, что у нас гости. Ей понадобится время, чтобы сделать все мило и аккуратно.
Ева хотела было поспорить, но Эш не дал ей и слово вставить. Он поднялся и легким тоном произнес:
— Думаю, это великолепная мысль.
Виконт проводил Еву до двери и тихим полушепотом продолжил:
— Будет лучше, если вы сделаете, как просит ваш отец. Кажется, он отвлекается, когда мы оба задаем вопросы. Оставьте его мне. Я знаю, что нужно сказать.
Ева, похоже, не хотела уходить, поэтому он слегка подтолкнул ее и закрыл за ней дверь.
Тем временем Диаринг встал.
— Моя трубка потухла, — сказал он. — Я пойду разожгу ее.
— Сядьте, мистер Диаринг!
Властный тон Эша вызвал робкий протест Диаринга, но он сделал, как было велено.
В свою очередь Эш тоже уселся, пронзил собеседника взглядом и мягко спросил:
— Как давно вы пристрастились к опиуму?
Челюсть Диаринга отвисла.
— Опиум? Ничего подобного! Я лишь изредка принимаю лауданум, чтобы облегчить головные боли, вот и все.
— Как часто вы курите трубку?
Когда старик прикусил губу, Эш кивнул.
— В ваш табак подмешан лауданум, не так ли? Это старый трюк. Вы можете дурачить жену и дочь, но я не так легковерен.
— В любом случае вам-то что за дело?
Эш считал, что нужно жить и давать жить другим. Он никогда не желал навязать кому-либо свой образ жизни или мысли, но в этом случае готов был сделать исключение. Этот человек — отец Евы. Его благополучие для нее важно, а что затрагивает Еву, затрагивает и Эша.
— Дело в том, — сказал он наконец, — что я не желаю слышать, как моего тестя описывают в тех выражениях, в которых вы описали Томаса Мессенджера. Как вы сказали? Под конец его единственным другом осталась бутылка. Для него потеряли значение даже жена и дети. Вы хотите, чтобы вас запомнили таким, мистер Диаринг?
— Вашего тестя? — раздраженно переспросил Диаринг.
