Вывод Романа простой: учредить «фундаментальное за ним (Бакуниным) наблюдение». Предложение Романа, однако, не было одобрено, и он был вызван в Петербург (а может быть, поехал по своей воле, так как до него дошли сведения о смертельной болезни его жены). В течение нескольких дней он лично объяснялся с начальством, и в результате переговоров генерал Ник. Вл. Мезенцев «изволил мне выразить, что специальное мне назначение есть отыскание Нечаева». Похоронив жену, Роман возвращается в Женеву. По приезде туда, приблизительно числа 12 декабря, он застал уже записку, — вероятно, от Филиппеуса, — о том, что Нечаев будто бы находится в Женеве. Сведениям таким он пока не доверяет, обещая в скором времени выяснить это.
«Пока, — добавляет он[113], — я видел только в течение не более получаса Огарева, Озерова, Тхоржевского и Чернецкого. Первого я застал в самом плачевном состоянии здоровья, — с ним был новый припадок эпилепсии, до того сильный, что он не встает с постели уже 2 недели. [...] Бакунин находится в Локарно. Я ему написал письмо, и легко быть может, что я сам к нему поеду, когда увижу, что здесь делать нечего будет по вопросу о Нечаеве».
В промежуток от 14 до 20 декабря «ничто почти не изменилось в положении дел», и «от Бакунина письма еще нет». Оно пришло через два дня. 22 декабря он сообщает в копии следующее к нему письмо Бакунина, пересланное через Озерова:
«18 декабря 1870.
Ну, здравствуй, храбрый полковник. Поздравляю с добрым приездом и сохранением здравия в путешественных передрягах. Поздравляю тебя особенно с тем, что посещение России не только не отбило у тебя и не убило в тебе охоты участвовать в добром деле, но, кажется, еще более усилило ее. Тем лучше. Чем сильнее будет в тебе эта охота, тем живее будет связь между нами. Потому что, ты знаешь, вне этого дела для меня нет ни интереса, ни жизни. Ты горюешь о том, что не знаешь, как и с какого конца приняться за дело. Э, брат, — лишь бы охота была серьезная, найдешь, наконец, и свою собственную дорогу, именно ту, к которой ты наиболее способен и наиболее будешь полезен, а в наших советах и помощи недостатка не будет, лишь только убедимся, что ты не надуваешь самого себя от нечего делать, как это делает 99/100 в нашем блудном дворянском и имущем сословии. А в настоящее время русско-славянское дело прибрало много, наступает вновь пора для горячего, но, разумеется, также и разумного действования в России. Но письменно распространяться не стану. О таких вещах не пишется, но говорится с глазу на глаз или только в самом тесном кругу. А я, брат, работаю пуще прежнего не только по интернационально-революционному, но и по славяно-русскому революционному делу, это — мой хлеб насущный. Сижу в своем углу, в своей Украйне, как мы называем Локарно, — и вяжу втихомолку свою паутину. Хочешь посмотреть поближе на мою работу, — приезжай ко мне. Правда, теперь через горы ехать не трудно, а холодно. Да ты, без сомнения, запасся шубою и теплыми сапогами, можешь взять на дорогу водочки, ну и не замерзнешь и приедешь ко мне цел и невредим; к тому же тебе, русскому храброму полковнику, к холоду не стать привыкать.
Да что толковать об этом — ведь ты не поедешь: здесь не найдешь ни роскошного обеда, ни тонких вин. Письмо тебе передаст Озеров, так как мне твой адрес неизвестен. К тому же это даст тебе случай убедиться, что он отнюдь (неразборчиво). Сколько мне известно, он питает к тебе искреннюю симпатию. А то, что ты мне пишешь о моем старом друге Огареве, чрезвычайно огорчило меня: я глубоко люблю и уважаю этого старика, моего ровесника и последнего свидетеля нашей общей прошедшей юности. Умри он — и я останусь один, как последний могиканин умершего поколения. Ты, брат, смотри, как можно чаще навещай его. Ведь он тебя очень любит.
