Преисполненный постоянной иллюзии Огарев, и тот даже сомневается в успехе дела и, покачивая головою, говорит: "Пропадет Мишель без пользы"».
Свой долг исполнить пришлось. Роман, имея теперь сведения о Бакунине, второй раз уезжает в Лион. 18 октября он сообщает из Женевы:
«Из Лиона нельзя было писать — опасно, да и обстоятельства быстро менялись. Я только что возвратился оттуда. Был там арестован, выпущен, и снова префект угрожал арестом, если не оставлю Лиона в 24 часа. Вина не моя. В префекта фанатик красный стрелял 14 числа — не попал. Преступника не поймали. Нечаев был в Лионе, виделся с Ланкевичем, но Бакунина не видел. Уехал обратно в Лондон. При донесении изложу все подробности о нем, полученные от Ланкевича. Бакунин скрывается около Марселя. Мандат издан об его арестовании. В Лион не может еще приехать, но от него все станется.
Префект почти угрозами хотел меня заставить сознаться в солидарности с Бакуниным.
По прибытии сюда застал от Бакунина письма из Марселя. Доказывают отчаяние. Сообщу также при рапорте, — постараюсь написать и окончить завтра.
Я нравственно совершенно убит: много терпел оскорблений, при арестовании народ бросал мне в лицо окурки сигар.
Настроение умов в Лионе самое дикое. Правительство слабо. Революция будет, непременно будет. Сегодня не в состоянии больше писать, — я совершенно убит и расстроен, несмотря на то, что отношения мои к эмиграции после ареста еще должны быть лучше. Девять лет службы, и никто не оскорблял. [...] А тут пришлось терпеть оскорбление от подлецов и мерзавцев-французов»[109].
Письма Бакунина, которые агент застал в Женеве, приободрили его. Мелькнула опять надежда через Бакунина разыскать Нечаева. Надежда, однако, запоздала. К тому времени разрыв Бакунина с Нечаевым стал совершившимся фактом.
Вот оба письма Бакунина к Роману, которые последний застал по возвращении своем из Лиона:
Первое:
«10 октября 1870 г.
Пишет мне Оз.[110], что вы все усумнились в практичности нашего дела. Поверили реакционерным журналам и политическим сплетням. Если это правда, то всем вам стыдно. Дело наше дело верное — и мы одержим победу несомненную. Одна неудача ничего не значит, меня не испугало бы и десять неудач.
Дело приходит к развязке, и мы должны соединить все силы, все средства для того, чтобы окончательно победить. Повторяю еще раз, я отдал себя всего этому движению — иду на пан или пропал.
Помогите же и вы, добрый друг и храбрый мой полковник.
Дело общее — дайте нам сколько можете, но непременно дайте.
Твой М. Бакунин».
Второе:
«15 октября 1870. Марсель.
А теперь обращаюсь к вам, добрый друг и храбрый полковник. Все, что вы говорите насчет обязанности русского человека служить исключительно русскому делу, мне кажется несправедливым. Солидарность революционного дела не есть пустая фраза, а истина живая, вытекающая из непреложного факта, но именно, что теперь нет и быть не может отдельных и уединенных национальных революций. К тому же, любезный друг, я давно принадлежу интернациональному делу, и мне было бы стыдно, если бы не принял участия в движении, от исхода которого зависит участь целой Европы, а следовательно, и России. К тому же возвращаться назад не люблю, — пошел — значит иди вперед на пан или пропал. Прибавлю, однако, что я согласен скорее пропасть, чем быть таким паном, как пан Тхоржевский.
Письмо к братьям прилагаю и прошу вас, друзья, переслать его, но с соблюдением всевозможной осторожности.
Твой М. Б.».
«Прилагаю здесь письмо Бакунина к братьям, — добавляет Роман, — я взялся его доставить, якобы при посредстве одного известного мне в Петербурге банкира, и написал даже коротенькое письмо, которое показал сегодня же Огареву. Прошу вас (III Отделение) отправить представляемое письмо по почте».
Просьба Бакунина была и в данном случае в точности исполнена. Представляя отчет Романа и подлинное письмо Бакунина Шувалову, Филиппеус в сопроводительной записке иронизировал: «Не воображает старый революционер, вероятно, что III Отделение доводит любезность в отношении к нему так далеко, что даже наклеивает марки на его письма к братьям». Письмо было отправлено по назначению.
Лионское восстание потерпело крушение. Все вожди его или поспешили покинуть город, или частью были арестованы. Ни один серьезный революционер, кажется, в последующие недели расправы не собирается туда, а III Отделение еще все продолжает искать там Нечаева; и Роману в очередных своих донесениях невольно приходится возвращаться к Лиону.
Лионское восстание завершает самый бурный и занимательный период успешной деятельности бесконечно преданного делу агента. После, насколько можно судить по имеющимся материалам, наступает закат его чрезвычайно ответственной сыскной деятельности.
«Храброму кавалерийскому полковнику» постепенно вырисовывается обратный путь на родину, где его, как ему должно было казаться, поджидали и большие награды, и столь долгожданная, улыбавшаяся ему карьера.
