– Вообще-то не очень. Дело в том, что на пароходе полная демократия и не существует классовых различий. Я бы отдал приличные каюты семьям с маленькими детьми. А в остальные – на ваше усмотрение. Хоть наугад, если хотите. Главное, чтобы это было сделано, иначе, когда они взойдут на борт, разразится дикая схватка за лучшие места.
Линда стала просматривать список семей. Он был составлен в виде картотеки – на каждого главу семьи по карточке с номером и указанием количества и имен иждивенцев.
– Тут не указан их возраст, – сказала Линда. – Как я узнаю, есть ли маленькие дети?
– Дельное замечание, – согласился с ней Роберт. – Действительно, как?
– Очень просто, – ответил Кристиан. – У испанцев это всегда можно понять. До войны детей называли именами святых или в честь эпизодов из жизни Пресвятой Девы: Анунсиасьон[60], Асунсьон[61], Пурификасьон[62], Консепсьон[63], Консуэло[64] и так далее. Со времен Гражданской войны их стали всех подряд называть Карлосами – в честь Карла Маркса, Федериго – в честь Фридриха Энгельса и Эсталинами (очень популярное имя до тех пор, пока русские их не подвели) или же славными лозунгами вроде Солидаридад-Обрера[65], Либертад[66] и тому подобными. Тогда ты поймешь, что это дети до трех лет. Ей-богу, нет ничего проще.
Появилась Лаванда Дэвис. Она действительно была все той же Лавандой, полной, невзрачной, здоровой, одетой в английский деревенский твидовый костюм и грубые ботинки. Голова – в коротких темно-русых кудряшках, на лице – никакой косметики. Она восторженно поприветствовала Линду – в семействе Дэвисов принято было считать, что они закадычные подруги. Линда тоже обрадовалась при виде Лаванды – всегда приятно встретить за границей знакомого человека.
– Отлично! – сказал Рэндольф. – Теперь все в сборе, и можно пойти в «Палмариум», чтобы отметить это.
Следующие несколько недель, пока не пришлось обратить внимание на свою личную жизнь, Линда существовала в атмосфере сменяющих друг друга восхищения и ужаса. Она научилась любить Перпиньян, этот странный старинный городок, такой отличный от всего, что она видела прежде. Ей нравились его река и широкие набережные, переплетение его узких улочек и громадные неухоженные платаны, бесцветные, поросшие виноградниками сельские окрестности и вся провинция Руссильон, прямо на глазах преображенная взрывом летней зелени. Весна наступала поздно и медленно, но когда наконец пришла, рука об руку с ней явилось и лето. Почти сразу припекло, все кругом накалилось, и сельские жители каждый вечер собирались потанцевать на бетонных пятачках под платанами. Англичане, движимые неискоренимой национальной привычкой, закрывали контору на субботу и воскресенье и отправлялись в Коллиур, на побережье, купаться, загорать и устраивать пикники на склонах Пиренейских гор.
Но только все это не имело никакого отношения к причине их пребывания в этих очаровательных местах – к лагерям. Линда бывала в лагерях почти ежедневно, и они наполняли ее душу отчаянием. В конторе от нее было мало пользы из-за незнания испанского, в уходе за детьми – из-за невежества по части калорий. Ее задействовали как водителя – постоянно за рулем, она гоняла в лагеря и обратно в автофургоне марки «форд» то с грузом продовольствия, то перевозя беженцев, то просто с каким-нибудь поручением. Бывало, она часами напролет сидела и ждала, пока разыщут нужного человека и решат его проблему. Тогда целое скопище мужчин стекалось к ней и, окружив кольцом, начинало что-то говорить на своем неуклюжем гортанном французском. К тому времени лагеря уже привели в некоторый порядок, выстроили ряды, пусть унылых, но довольно аккуратных бараков, беженцев регулярно кормили, хоть не слишком вкусно, но, по крайней мере, не давая умереть с голоду. И все же зрелище многотысячной толпы молодых и здоровых мужчин, загнанных за колючую проволоку и отлученных от их женщин, не знающих, чем заняться на протяжении долгих и тягостных дней, было для Линды непрекращающейся пыткой. Она стала постепенно склоняться к мысли, что дядя Мэттью был прав: заграница, где возможны подобные страдания, и впрямь ужасная мерзость, а иностранцы, причиняющие их друг другу, – сущие чудовища.
Как-то раз, когда она сидела в своем фургоне, как всегда, окруженная толпой испанцев, чей-то голос сказал:
– Линда, какого черта ты здесь делаешь?
Это был Мэтт.
Он выглядел лет на десять старше, чем при последней их встрече – совсем взрослый и очень красивый, с невыносимо синими рэдлеттовскими глазами на до черноты загорелом лице.
– Я уже видел тебя, – сказал он. – Решил, что ты приехала забрать меня домой, и смылся, но потом выяснил, что ты замужем за этим самым Кристианом. Это к нему ты сбежала от Тони?
– Да, – ответила Линда. – Я и понятия не имела, Мэтт. Была уверена, что ты вернулся в Англию.
– Ну нет. Я же офицер, ты видишь? Я должен остаться с ребятами.
– А мама знает, что с тобой все в порядке?
– Да, я сообщил ей… во всяком случае, если Кристиан отправил письмо, которое я ему передал.
