В начале 1939 года население Каталонии устремилось через Пиренеи в Руссильон, бедную и малоизвестную французскую провинцию, в которой всего лишь за несколько дней оказалось значительно больше испанцев, чем французов. Подобно тому как несметное количество леммингов, движимых непреодолимой жаждой коллективного самоубийства, бросаются с норвежских берегов в пучину холодного моря, полмиллиона мужчин, женщин и детей внезапно, не тратя время на размышления, в ужасную непогоду пустились в бегство через горы. Такого великого переселения в столь краткий срок никогда прежде не бывало. Но за горами земли обетованной они не обрели. Французское правительство, весьма нерешительное в проводимой им политике, не повернуло их назад на границе под дулами пулеметов, но и не оказало радушного приема как братьям по оружию в борьбе против фашизма. Оно, как скотину, погнало их на побережье, в гиблые солончаковые марши[58], обнесло колючей проволокой и напрочь о них забыло.
Кристиан, которого, как мне казалось, постоянно мучило чувство вины за то, что он не сражался в Испании, немедленно бросился в Перпиньян выяснять, что происходит и чем можно – если можно вообще – помочь. Он написал бесконечную серию репортажей, аналитических записок, статей и частных писем об условиях жизни, которые он нашел в лагерях, а затем поступил работать в организацию, созданную на деньги английских филантропов с целью благоустройства лагерей, воссоединения семей переселенцев и вызволения из Франции как можно большего их числа. Ею руководил молодой человек по имени Роберт Паркер, который прожил в Испании много лет. Как только стало ясно, что ранее прогнозируемая вспышка тифа больше не предвидится, Кристиан написал Линде, чтобы она ехала к нему в Перпиньян.
Так уж случилось, что Линда ни разу в жизни не бывала за границей. Все удовольствия Тони: псовая охота, стрельба, гольф – были сосредоточены в Англии, он не хотел терять часть своего отпуска на дорогу. Что касается обитателей Алконли, то им никогда и в голову не приходило отправиться на материк с иной целью, нежели участие в войне. За годы с 1914-го по 1918-й, проведенные дядей Мэттью во Франции и Италии, у него не составилось высокого мнения об иностранцах.
– Лягушатники, – говорил он, – чуть получше фрицев и макаронников, но сама по себе заграница ужасная мерзость, а иностранцы – сущие чудовища.
Мерзостность заграницы и чудовищность иностранцев сделались настолько непререкаемой догмой в семейных верованиях Рэдлеттов, что Линда отправилась в свое путешествие с немалым трепетом. Я поехала проводить ее на вокзал Виктория. В своем длинном пальто из светлой норки, с журналом «Татлер»[59] под мышкой и обернутым в матерчатый чехол сафьяновым дорожным несессером лорда Мерлина в руке она выглядела англичанкой до мозга костей.
– Надеюсь, свои драгоценности ты отправила в банк, – сказала я.
– О, дорогая, не издевайся, ты же знаешь, что у меня теперь их нет. А вот деньги, – смущенно усмехнулась она, – я зашила в подкладку. Па позвонил и умолял меня это сделать. Должна сказать, его идея неплоха. Ох, ну почему ты не едешь со мной? При мысли, что придется спать в поезде совсем одной, мне делается так страшно.
– Возможно, ты будешь не одна, – сказала я. – Иностранцы, я слышала, обожают сексуальное насилие.
– Да, это было бы славно, лишь бы они не нашли то, что в подкладке. О, мы отъезжаем… до свидания, дорогая, пожалуйста, думай обо мне. – И, сжав в кулак обтянутую замшей руку, она потрясла ею в коммунистическом приветствии.
Поясню, почему мне известно все, что произошло с Линдой в дальнейшем, хоть я и не виделась с нею следующий год. Впоследствии мы провели много времени вдвоем, нам никто не мешал, и она мне все поведала, пересказывая вновь и вновь. Таким был ее способ заново переживать свое счастье.
Конечно, путешествие ее околдовало. Проводники в синей форме, громкие, радостно-приподнятые разговоры, в которых она, хоть и считала, что довольно хорошо знает французский, не понимала ни единого слова, парное, пропахшее чесноком тепло французского поезда, вкусная еда, отведать которую ее призывал маленький торопливый колокольчик, – все это было из другого мира и похоже на сон.
Линда смотрела в окно и видела замки, липовые аллеи, пруды и деревни – точь-в-точь такие же, как во французской детской книжке. Казалось, что вот-вот появится Софи в ее белом платьице и неправдоподобно маленьких черных лаковых туфельках и начнет расправляться с золотыми рыбками, объедаться свежим хлебом со сливками или расцарапывать лицо доброму, безропотному Полю. Высокопарного, очень английского французского Линды хватило, чтобы без помех добраться до другого конца Парижа и сесть в поезд до Перпиньяна. В окне мелькали сумрачные улицы, слабо освещенные желтыми огнями, а она думала, что не бывает городов такой удивительной красоты.
