У нее был обратный билет, но очень мало денег, которых, по ее подсчетам, едва хватило бы, чтобы пообедать в поезде и чем-нибудь перекусить на следующий день. Линде всегда приходилось переводить французские деньги в фунты, шиллинги и пенсы, иначе она не могла понять, какой суммой располагает. Сейчас выходило, что при ней всего восемнадцать шиллингов шесть пенсов, а значит, о спальном вагоне не могло быть и речи. Прежде она никогда не проводила всю ночь, сидя в поезде без сна, и этот первый опыт ее ужаснул. Часы, каждый из которых казался дольше недели, невыносимо тянулись, как бывает во время тяжелой болезни с мучительной лихорадкой. Мысли не приносили ей утешения. Собственными руками она уничтожила последние два года своей жизни, все, что старалась вложить в свои отношения с Кристианом, и выбросила это, как ненужный мусор. А если так, зачем она ушла от Тони, своего мужа, с которым поклялась быть в горе и радости, и от своего ребенка? С ними ее связывал долг, и она прекрасно это знала. Она вспомнила о моей матери и содрогнулась. Неужели она, Линда, отныне обречена на жизнь, которую глубоко презирала, на никчемную жизнь сумасбродки?
Что ждет ее в Лондоне? Маленький, пустой и пыльный дом. «А вдруг, – подумала она, – Кристиан бросится за ней вдогонку, приедет и потребует вернуться?» Но в глубине души она точно знала – не бросится и не потребует. Все кончено. Кристиан искренне верил, что люди имеют право распоряжаться своей жизнью так, как они пожелают, и им нельзя мешать. Линда была уверена, что Кристиан привязан к ней, но и то, что он в ней разочарован, тоже не было для нее секретом. Сам бы он никогда не сделал первого шага к разрыву, но и не стал бы слишком сожалеть о том, что это сделала она. Вскоре у него в голове родится какой-нибудь новый замысел, новый план избавления человечества от страданий – неважно, какой его части, лишь бы побольше числом и страданий поужасней. Тогда он и думать забудет о Линде, и не исключено, что о Лаванде тоже, как будто их и не было в помине. Кристиан не гонялся за любовью. Движимый другими интересами, он преследовал иные цели, и для него не имело особого значения, какая женщина в данный момент находится рядом с ним. И еще Линда знала, что в определенных вопросах он непреклонен. Он не простит ей того, что она сделала, и не станет уговаривать передумать, для этого нет никаких причин.
Пока поезд пробивался сквозь тьму, Линда размышляла о том, что до сих пор не добилась никакого ощутимого успеха в жизни. Она не обрела большой любви и большого счастья и не дала их другим. Расставание с ней не стало смертельным ударом для ее мужей; напротив, оба они с облегчением соединились с новыми возлюбленными, которые подходили им во всех отношениях. Она оказалась абсолютно не способной бесконечно удерживать любовь и привязанность мужчины и теперь обречена на одинокое, опасное существование красивой, но неприкаянной женщины. Где та любовь, что продолжается до могилы и за ее пределами? На что она потратила свою юность? Слезы утраченных надежд и идеалов – а в сущности, слезы жалости к себе – потекли по щекам Линды. Три толстых француза, ее соседи по купе, спали, а она одиноко плакала под их храп.
Опечаленная и разбитая, Линда все же не могла не заметить, как прекрасен Париж, когда утром пересекала его, направляясь к Северному вокзалу. Париж по утрам бурлит, пропитанный бодрящим ароматом кофе и круассанов, радуется жизни и обещает множество приятных событий. Люди приветствуют новый день, уверенные в том, что он будет чудесным. Владельцы магазинов безмятежно поднимают жалюзи в ожидании удачной торговли; улыбающиеся рабочие бодро шагают к своим станкам; довольные гуляки, до утра кутившие в ночных клубах, неторопливо отправляются отдыхать; оркестр автомобильных гудков, трамвайного звона, полицейских свистков настраивается для исполнения дневной симфонии, и повсюду разливается радость. Эти радость, оживление и красота лишь подчеркивали утомление и грусть бедной Линды, она ощущала их, но не была их частью. Ее мысли обратились к старому родному Лондону. Больше всего она тосковала по своей постели, с подобным чувством раненый зверь стремится спрятаться в своей норе. Ей хотелось лишь одного: спокойно уснуть у себя дома.
Но когда она предъявила свой обратный билет, ей сурово, громко и без всякого сочувствия сообщили, что он просрочен.
– Voyons, madame – le 29 Mai. C’est aujourd’hui le 30, n’est-ce pas? Donc!..[71] – И контролер выразительно пожал плечами.
