Помимо заботы об одежде детей, которые уже были в наличии, нам также приходилось шить ее (несмотря на то, что многое наследовалось от старших братьев и сестер) для тех, кому только предстояло появиться на свет. Линда, у которой, естественно, не было никаких запасов, тем не менее не принимала участия в этой работе. Она приспособила одну из полок в бельевом чулане достов под своеобразную лежанку, натаскав туда подушек и стеганых одеял из свободных спален, лежала там целыми днями с Плон-Плоном под боком, завернувшись в свое норковое покрывало, и читала сказки. Бельевой чулан, как и в прежние времена, был самым теплым местом в доме – единственным, где было почти жарко. При каждом удобном случае я, захватив свое шитье, приходила посидеть с ней. Линда откладывала в сторону синюю или зеленую книгу сказок, Андерсена или братьев Гримм, и принималась подробно рассказывать мне о Фабрисе и своей счастливой жизни с ним в Париже. Бывало, к нам заглядывала Луиза, и тогда Линда внезапно умолкала, а разговор сворачивал на Джона Форт-Уильяма и детей. Но Луиза была неугомонной хлопотуньей и не слишком любила коротать время за бесполезной болтовней. Вдобавок она сильно раздражалась при виде Линды, предающейся безделью.
– Во что оденут бедного младенца? – сердито сокрушалась она. – И кто будет за ним ухаживать, Фанни? Уже сейчас понятно, что эта забота ляжет на наши плечи, а у нас и своих достаточно. И еще. Линда лежит в соболях или как там их, а денег-то у нее совсем нет. Она – нищая, только мне кажется, совсем этого не осознает. И что скажет Кристиан, когда узнает о ребенке? Ведь юридически это его дитя, и ему придется объявить его незаконным. А значит, будет суд и большой скандал. А Линде будто все равно. Другая бы с ума сошла от беспокойства, а она ведет себя как жена миллионера в мирное время. У меня кончается всякое терпение.
И все-таки Луиза была очень добра. В конце концов она сама съездила в Лондон и купила будущему ребенку Линды приданое. Деньги на него Линда раздобыла, продав практически за бесценок обручальное кольцо, подаренное Тони.
– Ты никогда не вспоминаешь о своих мужьях? – спросила я однажды, в очередной раз выслушав ее долгий рассказ о Фабрисе.
– Как ни странно, я довольно часто вспоминаю Тони. А Кристиан, знаешь ли, был неким промежуточным эпизодом, этот брак ничего не значит в моей жизни, потому что, во-первых, продлился совсем недолго, а кроме того, был совершенно оттеснен тем, что случилось потом. Не знаю, мне теперь трудно вспомнить, но думаю, мои чувства к Кристиану были по-настоящему сильными только несколько недель, в самом начале. Он – благородный человек, такого можно уважать. Я не корю себя за то, что вышла за него, только ему не дано таланта любить. А Тони был моим мужем очень долго, добрую четверть моей жизни, если посчитать. Он определенно может произвести впечатление на женщину. И теперь я вижу: в том, что у нас ничего не получилось, нет его вины. В то время, я думаю, у меня ни с кем бы не получилось (разве что мне посчастливилось бы встретить Фабриса), потому что я была такой противной. Чтобы в браке, когда нет большой любви, все сложилось благополучно, важно быть очень доброжелательной – gentillesse – и не забывать о хороших манерах. Я же никогда не была gentille[154] с Тони и очень часто позволяла себе неучтивые выходки, а вскоре после медового месяца сделалась совершенно непереносимой. Теперь мне стыдно, когда я вспоминаю, какой была. Бедный Тони никогда не злился и не позволял себе ни единого резкого слова в ответ. Он столько лет мирился со всем этим, а потом просто снялся с якоря и отчалил к Пикси. Я не могу его винить. Я сама была виновата от начала и до конца.
– Он не так уж мил, дорогая. На твоем месте я бы не заблуждалась. Взять хотя бы то, как он проявляет себя сейчас.
– Просто он очень слабохарактерный, это родители и Пикси его заставили. Если бы мы не развелись, ручаюсь, сейчас бы он был гвардейским офицером.
Я точно знаю: Линда никогда не задумывалась лишь об одном – о будущем. Однажды зазвонит телефон, и из трубки донесется голос Фабриса, дальше этого момента она не заглядывала. Поженятся ли они, что будет с ребенком? – такие вопросы не только не заботили ее, но, кажется, даже не приходили ей в голову. Все ее мысли были устремлены в прошлое.
– Досадно, – сказала она однажды, – что мы принадлежим к потерянному поколению. Уверена, что эти две войны в мировой истории будут считаться за одну, а нас вытеснят прочь, и люди совсем забудут, что мы когда-то жили на свете, будто нас не было вовсе. Это так несправедливо.
