В действительности Линда вообще ни от кого не получала писем. Она слишком долго не виделась с друзьями в Англии, война разметала их по разным концам света, и хотя память о Линде они, возможно, и сохранили, сама она не была уже частью их жизни. А ей хотелось лишь одного – получить письмо или хоть строчку от Фабриса. И вскоре после Рождества пришло письмо, пересланное в Карлтон-Гарденс. На конверте был адрес, напечатанный на машинке, и печать генерала де Голля. Увидев его на столике в холле, Линда совершенно побелела, схватила конверт и бросилась в свою комнату.
Примерно через час она разыскала меня.
– О, родная, – сказала она со слезами на глазах. – Я пыталась все это время, но не могу разобрать ни слова. Это какая-то пытка. Взгляни, пожалуйста.
Она подала мне листок очень тонкой бумаги, на котором – видимо, ржавой булавкой – были нацарапаны какие-то невразумительные каракули. Мне тоже не удалось ничего разобрать. Это и почерком нельзя было назвать, а значки даже отдаленно не напоминали буквы.
– Что теперь делать? – спросила бедная Линда.
– Давай попросим Дэви, – предложила я.
Линда немного помедлила в нерешительности, но, понимая, что каким бы интимным ни оказалось содержание письма, им лучше поделиться с Дэви, чем не узнать совсем, и согласилась.
Дэви сказал, что она правильно поступила, обратившись к нему.
– Я отлично разбираюсь во французских почерках.
– Но ты ведь не будешь над этим смеяться? – робко спросила Линда, по-детски затаив дыхание.
– Нет, Линда, для меня это больше не повод для шуток, – ответил Дэви, с любовью и тревогой взглянув на ее лицо, которое сильно осунулось за последнее время. Помучившись с письмом, он тоже вынужден был признать, что поставлен в тупик.
– В своей жизни я повидал множество трудных французских почерков, – сказал он, – но этот превзошел их все.
В конце концов Линда сдалась. Носила листок с каракулями в кармане как талисман, но так и не узнала, что написал ей Фабрис. Это были поистине адские муки. Она написала в Карлтон-Гарденс, но ее письмо вернули назад с припиской, что, к сожалению, не могут переслать его адресату.
– Ничего, – сказала она. – Когда-нибудь снова зазвонит телефон, и Фабрис вернется.
Мы с Луизой были заняты с утра до ночи. Теперь у нас была только одна няня (моя) на восьмерых детей. К счастью, дети проводили дома не все свое время. У Луизы двое старших учились в частной школе, а еще двое и двое моих посещали занятия в школе при католическом монастыре, основанной лордом Мерлином в Мерлинфорде. Луиза раздобыла немного бензина, и мы с ней либо Дэви ежедневно отвозили их туда на машине тети Сэди. Нетрудно представить, как к этому отнесся дядя Мэттью. Он скрежетал зубами, сверкал глазами, а бедных добрых монахинь честил на чем свет стоит, именуя не иначе как «этими чертовыми парашютистками». Он был абсолютно убежден, что они заняты сооружением пулеметных гнезд для других монахинь, которые в скором времени, подобно птицам, слетятся на эти гнезда с небес, а в свободное время они только и делают, что растлевают души его внуков и внучатых племянниц.
– Они получают премию за каждого, кого вовлекли в свои сети, будто вы не знаете. Сразу видно, что это мужчины, достаточно посмотреть на их башмаки.
Каждое воскресенье в церкви он во все глаза наблюдал за детьми, высматривая, не преклоняют ли они колени, не осеняют ли себя крестным знамением, не совершают ли иных папистских выходок, проявляя чрезмерный интерес к церковным богослужениям, и когда ни один из этих симптомов не обнаруживался, он все равно не успокаивался до конца:
– Эти католики чертовски коварны.
Тот факт, что лорд Мерлин дал приют подобному заведению на своей территории, по мнению дяди Мэттью, следовало расценивать как подрывную деятельность. А впрочем, чего еще ожидать от человека, который приглашает немцев на балы и известен своим пристрастием к иностранной музыке! О собственном увлечении каватиной Розины он благополучно забыл и сейчас с утра до ночи крутил пластинку под названием «Турецкий патруль», наслаждаясь ее начальным пиано, переходящим в форте и финиширующим пианиссимо.
– Вы слышите, как они выходят из леса, – спрашивал он, – а потом возвращаются в лес? Не понимаю только, при чем здесь турки, они никогда не будут играть такую музыку, и в Турции нет никаких лесов. Просто название такое, вот и все.
Мне думается, эта мелодия навевала ему мысли о его ополченцах, которые только и делали, бедняги, что прятались в лесу и выбирались обратно, увешанные ветками, как в те времена, когда Бирнамский лес пошел на Дунсинан.[153]
Мы с Луизой трудились не покладая рук – стирали, шили, чинили белье, брались вместо няни за любую работу, только бы самим не приглядывать за своими детьми. Я повидала множество детей, которых воспитывали без няни, и не сомневалась, что это нежелательно. В Оксфорде жены прогрессивных преподавателей часто делали так из принципа и постепенно тупели от этого занятия, превращая свое потомство в беспризорников, ведущих себя как дикари.
