Пришлось посылать за валежником наших детей, а Дэви сделался на удивление способным и усердным дровосеком (в ополчение он идти отказался, объяснив, что предпочитает сражаться в штатском). И тем не менее дров хватало лишь на то, чтобы согревать детскую. Если же после чая мы разжигали камин в коричневой гостиной, да еще и сырыми дровами, он начинал по-настоящему давать тепло, как раз когда наступало время оторваться от него и бежать по ледяной лестнице наверх в постель. После ужина два кресла по обеим сторонам камина обычно занимали Дэви и моя мать. Дэви не упускал случая подчеркнуть, что всем будет гораздо хуже, если он подхватит простуду, Сумасбродка же плюхалась в кресло без лишних слов. А мы, остальные, усаживались полукругом далеко за той чертой, куда доходило ощутимое тепло, и жадно смотрели на дрожащие язычки желтого пламени, то и дело исчезающие в густом дыму. На Линде было вечернее одеяние, нечто вроде мантии из белого песца, длиною до пят и подбитой горностаем. Она куталась в него за ужином и страдала меньше, чем другие. В дневное время Линда либо ходила в собольей шубе и черных бархатных ботинках на собольем же меху, либо лежала на диване, укутанная в непомерных размеров норковое покрывало на белой бархатной подкладке.
– Меня страшно рассмешило, когда Фабрис сказал, что покупает мне все эти вещи, потому что они пригодятся во время войны. Он всегда говорил, что в войну будет жутко холодно, но теперь-то я вижу, как он был прав.
Вещи Линды наполняли сердца остальных женщин в доме смешанным чувством восторга и негодования.
– Разве это справедливо? – сказала мне как-то Луиза, когда мы вывезли младших детей на прогулку в колясках. Обе мы были одеты в костюмы из жесткого твида, совсем не похожие на те, что носят во Франции, такие мягкие и ласкающие тело. О наших шерстяных чулках, грубых башмаках и кофточках собственной вязки, тщательно подобранных «в тон, но не в цвет» жакетам и юбкам, я лучше промолчу. – Линда уезжает, шикарно проводит время в Париже и возвращается обвешанная мехами, тогда как мы с тобой… торчим всю жизнь при все том же старом занудном муже и получаем за это овчину до колен.
– Мой Альфред – не старый и не занудный, – преданно возразила я, хотя в душе прекрасно ее понимала.
Тетя Сэди искренне восхищалась нарядами Линды.
– Какой у тебя прекрасный вкус, дорогая, – восклицала она, когда на свет божий извлекалось очередное умопомрачительное одеяние. – Это тоже из Парижа? Поразительно, чем там можно обзавестись практически даром, если ты достаточно умен.
При этих словах моя мать начинала многозначительно подмигивать всякому, чей взгляд ей удавалось перехватить, включая саму Линду. Лицо Линды становилось совершенно каменным. Она терпеть не могла Сумасбродку, сознавая, что до встречи с Фабрисом сама уже сворачивала на ее дорожку, и теперь содрогалась, наблюдая, к чему это могло привести. Мать начала с того, что избрала для общения с Линдой панибратский тон с высказываниями вроде: «Чего уж там лукавить, милая, мы обе падшие женщины». Ничего хуже этого придумать было невозможно. Линда стала вести себя с ней не только холодно и отчужденно, но порой и откровенно грубо. Бедная Сумасбродка, не понимая, что она сделала обидного, поначалу очень страдала, а потом сама стала в позу и заявила, что на месте Линды совершенно глупо продолжать в том же духе, будучи по сути всего лишь великосветской шлюхой. Я попыталась объяснить ей, сколько неподдельной романтики в отношениях Линды и Фабриса и в тех месяцах, что они провели вместе, но собственные чувства Сумасбродки к тому времени заметно притупились, и она то ли не смогла, то ли не захотела меня понять.
– Она ведь жила с Советером, не так ли? – спросила Сумасбродка, как только Линда переехала в Алконли.
– Как ты узнала?
– На Ривьере это знали все. Новости о Советере распространяются с невероятной скоростью. А эта сделалась событием из ряда вон выходящим, ведь все думали, что он навечно связал себя с нудной Ламбаль. Той пришлось уехать по своим делам в Англию, и умная маленькая Линда его перехватила. Отличная добыча, дорога-ая, но я не вижу причины так заноситься по этому поводу. Сэди в неведении, это очевидно, и я, конечно, ни за что ей не проговорюсь, ведь я не из таких, но Линда, когда мы в узком кругу, могла бы держаться со мной чуточку приветливее.
Хозяева Алконли по-прежнему пребывали в уверенности, что Линда остается верной женой Кристиана, который в то время находился в Каире, и, конечно же, мысли не допускали, что ребенок может быть не от него. Они давно простили ей развод с Тони, причислив себя за это к невероятным либералам. Время от времени они осведомлялись, чем занимается Кристиан, но не потому что это их интересовало, а лишь затем чтобы Линда не чувствовала себя обойденной, когда мы с Луизой рассказывали о своих мужьях. В свою очередь ей приходилось сочинять новости из воображаемых писем Кристиана:
– Ему не очень-то нравится их командир. – Или: – Он говорит, что в Каире очень весело, но постепенно от него устаешь.
