— А у тебя пока лозунги. Может, ты там на кирпичном и работаешь неплохо, не стану спорить и возражать, а вот тут ты себя проявляешь не с лучшей стороны: за столом — будто за трибуной. Ты что же, к митингу готовишься? — Ну здесь он, пожалуй, в самую точку — не в бровь, а в глаз! — Кхе-кхе, помнишь, Ванюх, у нас призыв был: догоним и перегоним Америку, помнишь? А я сразу тогда сказал: нельзя этого делать! Почему? Кхе-кхе. Обогнали бы, на штанах дырки видны стали, каково, а? То-то же! Вот и тебе, Ванюх, не рекомендую прибегать к подобным призывам. Разные призывы, лозунги — вещи, конечно, хорошие, но они раньше свою роль играли, а теперь иначе соревноваться надо. А вот как, к примеру, думать вам сейчас, молодым. Вам, Ванюх, и карты в руки.
Вскоре они стали прощаться.
— Милости просим еще к нам, — сказала Анисья Петровна, обращаясь к Лене. — Если что не так, извини, сынок.
— Ничего, — кивал Леня. — Все было очень и очень хорошо, спасибо вам большое. — И не преминул напомнить: — Попадете в Заречное, заходите к Лучневым, будем рады вам.
— Спасибо, — поблагодарила Анисья Петровна.
— Кхе-кхе. — Дед Матвей подошел к Лене: — На кирпичный приду работать, у меня будешь с Ванькой политшколу проходить.
— Не мели, Емеля, не твоя неделя! — укротила мужа Анисья Петровна. — Не задуривай мальчику голову, он в жизни как-нибудь и без тебя разберется. А разберется — и ума наберется. Вот ты набрался, а он чем хуже тебя? Вот! Стой и молчи.
— Ну что, — спросил потом по дороге Ванька у Лени, — как дед Матвей, Анисья Петровна, моя тетка Ульяна, славные?
Леня выставил большой палец:
— Во!
— Понравились?
— Ага!
— Ну а что бурчуны они, ничего не поделаешь, как подчеркнула Анисья Петровна, такие они люди. К счастью, — уточнил Ванька, — это не самое печальное, что есть в человеке, страшно иное — когда из него брызжет зло, вырывается наружу. Я на себе испытал!
— Да, плохо это, — согласился Леня. — Неужели бывает такая несправедливость, как рассказывала Анисья Петровна, неужели возможно это? — Леня смотрел на Ваньку, на своего бригадира, и ждал, что тот ответит ему. Он, Леня, почему-то искренне верил этому человеку, твердо знал: Иван Иванович Чухлов не слукавит, чепухи тоже не смелет.
Ванька же думал, что сказать парнишке — надо, чтобы он правильно все понял и во всем разобрался, довольно уже и тех ошибок, которые случались и до них и при них, тут не тот, надо полагать, случай, когда на ошибках учатся. Леня Лучнев — представитель нового поколения, а новое поколение, в отличие от Ванькиного, должно быть и чище, и разумнее, и требовательнее к себе!
Слова деда Матвея насчет призывов и лозунгов Ваньке не давали покоя. И надо же было ляпнуть ему такое: добьются, обгонят… Кто, спрашивается, его за язык дергал? И про митинг этот… Да какой митинг, о чем речь! Что, соберут бригаду, специалистов, позовут местных жителей — ура, товарищи, да? Похлопаем, да? Э-э, не-а, отменить все митинги, торжества! Первый кирпич, качественный причем, будет — это главное, а все остальное мишура, лишний треск. Об этом Ванька сказал и Каширину. Тот, выслушав его, пораздумывал, затем согласился:
— А что, Иван Иванович, ты прав. Зачем бить в барабаны, трубить на всю округу: мы-де завод пустили, обойдемся без лишней шумихи.
И обошлись. Были и опробование оборудования, и первый обожженный свой, кирпилинский, кирпич, не было только вокруг этого литавр — тихо, скромно, но по-деловому прошел пуск кирпичного завода.
Зато после другой устроили «митинг» — почти все село собралось. А поводом послужило вот что. На колхоз «Дружба» пришло два автомобиля — «Жигули» и «Москвич». В райисполкоме сказали: распорядиться по своему усмотрению, то есть продать тем, кто заслуживает того. Каширин и созвал бригаду кирпичников.
— Кто желает, — спросил, — из вас приобрести автомобиль?
Из восьмерых, учитывая, конечно, и механизаторов, руки подняли трое — Венька Малышев, Прокша Оглоблин и, как ни странно, Петр Бродов.
— Еще кто-нибудь претендует? — уточняй на всякий случай Каширин.
Остальные все воздержались — они бы, конечно, и не против, да пока карман узок, не позволяет.
— Значит, трое, да?
— Трое, Афанасий Львович, трое.
Каширин пораздумывал:
— Коль так, тогда мы, наверное, такое решение примем: «Жигули» отдадим Вениамину Малышеву, он поработал хорошо, старался, все это видели, а «Москвича» — Оглоблину, пусть Прокша ездит на нем.
— А я? — поднялся с места Петр Бродов. — А мне?
— Тебе? — Каширин почесал затылок. — А у тебя, Петр Ефимович, слишком много было нарушений, тебе мы машину не дадим.
— Так ее же и нету, — кинул кто-то с места реплику.
— Верно, — уловил Каширин, — машины у нас две, два и охотника нашлось.
— А я третий, Афанасий Львович!
— Спокойно, спокойно, Петр Ефимович, сядь, этот вопрос мы уже обговорили, и он обсуждению не подлежит.
Тут поднялся Ванька:
— Я с таким решением не согласен, Афанасий Львович.
Каширин удивленно посмотрел на него:
— Что значит — «не согласен»? А ну-к доводы, пожалуйста, слушаю.
Ванька прокашлялся:
— Довод простой, Афанасий Львович: нужна третья машина.
— Для Бродова!
