«По-разному, — кивнула, соглашаясь, Матрена и тут же поспешила объяснить: — Фомка мой из-за своей глупости туда угодил, людей пожалел, вернее детишек, а себя, выходит, нет». Федор после этого посмотрел укоризненно на жену: «Видишь! А ты…» «А чего, чего я? Я ничего, — оправдалась Клавдия. — Разве я что сказала…» «Лучше бы сказала… — Федор повернулся к Матрене: — Дом-то, землячка, небось, одной трудновато строить?» — «Трудновато. Но люди, спасибо им, помогают. Не знаю, как у вас в селе, а у нас обычай есть такой, хороший, по-моему, обычай: люди гурьбой собираются, лепят саман, кладут стены, мажут, в общем, строят все вместе дом, и деньги за это не берут, они знают: вечером после работы веселье будет, песни, танцы. Праздник этот у нас толокой зовется». «Раньше и мы так жили. А теперь нет, — Федор скривился, — теперь каждый по себе. Кто как может кирпич, лес достает, стены возводит, штукатурит, мажет, верх ставит, кто покупает в городе, районе, иные в колхозе выписывают, в общем, у кого как получится. Полегче, конечно, механизаторам, ибо у тех и зарплата повыше, и техника в их руках — председатель, коль тот к нему придет на поклон, ему не откажет, — на механизаторов у нас сейчас спрос большой. Но опять же всяк себе на уме, отдельно старается дом соорудить, без чьей-либо помощи, ясно, и сам на зов откликается неохотно. Плохо это, очень даже плохо, когда люди не дружат меж собой, живут как кошка с собакой. А есть, к сожалению, и такие, которые нашармачка хотят прожить. Воздвигнет человек домище из десяти-двенадцати комнат, обставит его красным деревом внутри, а потом такого же, как он, к себе в гости ведет: глянь, дескать, каковы у меня хоромы, правда, хороши! Гость кивает головой, соглашается, и ему невдомек, что человек этот, который ему свои хоромы показывает, не своими руками все это сделал, а чужими, можно сказать, за счет государства домище отгрохал. А может, и вдомек, кто его знает, может, тот гость и себе за счет государства такое же чудо воздвиг, поди разбери их! Вот какие теперь у нас дела, землячка». Клавдия сначала озирнулась по сторонам, потом возразила: «Федя, Федя, ну, что ты плетешь, чего ты наговариваешь лишнего, а? Ведь человек, слушая тебя, и вправду поверит, что у нас так». — «А ты молчи, Клавдия, потому что ты кроме кур и яиц своих ничего не видишь и не знаешь. Плотником, по-моему, я работаю, а не ты, в строительстве домов участвую тоже я, а не ты». Матрена вопросительно посмотрела на Федора: «И что, даже вина не нальют?» — «Почему же, нальют и с собой дадут, только беда — нести нечего». Федор хохотнул. «Ну, что ты, Федя, опять врешь, — Клавдия всерьез обеспокоилась, еще больше заоглядывалась по сторонам. — У тебя что, настроение нынче плохое, что ли? А ну, вспомни, как мы строились, как люди нам помогали!» — «Так это ж когда было? Сто лет назад, при царе Горохе!» «Болтун ты, Федя, — осудила мужа Клавдия. — А болтун, знаешь, находка для шпиона!» — «Значит, и я шпиен!» Федор и Клавдия рассмеялись, по всей видимости, у них подобные словесные перепалки не впервой. Глядя на них, на своих новых знакомых, рассмеялась и Матрена.
Когда они расставались, Федор заметил: «Ты, землячка, не стесняйся, коль наша помощь тебе понадобится, зови, прям сразу телеграмму и отбивай, мол, так и так, жду, и мы к тебе в мгновение ока примчимся, потому как мы люди не гордые».
Вспомнив сейчас о Федоре и Клавдии, Матрена вдруг подумала: а что, может, и в самом деле она отобьет им телеграмму и пускай они приедут? Может, есть в том резон: и лишние помощники у нее будут, и повод повидаться, обговорить, как они в Москве чудно время провели. Матрена так и решила: утром сбегает на почту и даст телеграмму Федору и Клавдии, мол, приезжайте в воскресенье на помощь.
Матрена поднялась со стула: пора снова обход делать. Двигалась она тяжеловато. Еще бы! Считай, вторые сутки на исходе как на ногах, можно сказать, прилечь не прилегла. А годы (летят, летят они, черти этакие!) уже с ярмарки, не на ярмарку, не вскочишь и не побежишь, как бывало раньше; старость не радость, не красны дни. Но что поделаешь, коль жизнь так человеческая устроена? В том-то и беда. Ничего, терпи, девка, атаманшей будешь!
Проскочив по корпусам, Матрена приостановилась, зевнула: эх, в постельку бы сейчас теплую да поспать вволю! Завтра отоспится, вернее, уже нынче. Но Матрена тут же вспомнила, что ей и нынче не до сна будет: к мазке надо готовиться, а то и вправду люди придут, покрутятся-покрутятся и обратно, видя, что не создали им фронт работ. Ну и жаркие же дни! И когда только хлопотам конец придет? Настанет ли такой час? Вряд ли.
На востоке уже пробивалась заря, где-то там, далеко-далеко, розовело. Из Кирпилей доносился лай собак, он раздавался то в одном, то в другом конце села, будто какая-то нечистая сила успевала одновременно побывать там и взбудоражить бедных животных, как бы им напоминая, мол, не забывайте обязанностей, положено лаять — лайте, будьте любезны, и те исправно исполняют свой долг.
