— Подвела ты меня, Матрена Савельевна, подвела, — сказал он совсем тихо, во всяком случае, не так, как кричал на Анюту. — Ты же поклялась, что не скажешь никому о том, а? Ну если бы кому и передала — не страшно, но зачем было с этим вопросом к Матекину? Эх, Матрена Савельевна, Матрена Савельевна! Ну вот что, — он посмотрел на нее этак снисходительно, — Анюту оставим на птичнике, только мы ее в другую смену переведем, Дмитрий Иванович так решил.
— Это почему же? — хмуря лицо, поинтересовалась Матрена. — Ее с Кравцовой хотят соединить, что ли? Этого Митяй добивается?
— Да что ты с этой Кравцовой? — недовольно отозвался главный зоотехник. — Никто ее на птичник не собирается переводить, поняла? Тебя просто неправильно информировали, Матрена Савельевна.
— Может быть, может быть, — ядовито усмехаясь, поддакнула Матрена. — Видимо, испорченный телефон был, когда мне сообщали о том.
— Вот именно…
Главный зоотехник так же и умчался быстро, как появился.
Чего он прибегал, занимаясь уже делами, спрашивала себя Матрена, неужели только за тем, чтоб сообщить мне о решении Митяя? Нет. Скорее всего, не терпелось выговориться, кроме того, подчеркнуть: мол, все равно по ее не вышло, а он предупреждал; так, дескать, ей и надо, чтоб другой раз неповадно было!
Ночью, сидя в дежурке, Матрена на какой-то миг задремала, но и этого оказалось уже достаточно, чтоб она увидела короткий сон. Ей привиделось, будто Фомка вернулся домой и привез с собой новую жену, какую-то немолодую и всю в черном. Матрена как увидела их, сразу в плач: ах, Фома, Фома, что же наделал, она же ждала его, а он вон чего учудил, другую себе нашел, и хоть бы путевую какую-нибудь — старуху, можно сказать, да еще всю в черном. Женщина обидчиво взглянула на Матрену: «Я, быть может, и немолодая и вся в черном, зато люблю твоего Фому больше жизни». «Ага, она меня любит, — поддакнул ей Фомка. — А жену новую себе взял потому, что уверен был: ты с Митяем тут снюхалась, ты его и раньше любила. Ну так ведь?»
Матрена подскочила со стула: ах господи ты боже мой, и приснится же такое! Она разгадывала, к чему, мол, это, но вдруг вспомнила, что давно не делала обход, не проверяла, все ли в корпусах в норме, не случилось ли там чего, набросила на себя телогрейку, взяла с собой шест (если кто нападет, отбиваться им будет) и вышла из дежурки.
В корпусах тихо, изредка лишь подаст голос та или иная птица. Небось, и курам, подумала Матрена, снятся нехорошие сны, вот и вскрикивают они, и тут же усмехнулась тому: вот придумала!
Птичник их на берегу речки Талой, метрах в сорока от воды. Место чудное, когда приезжают за опытом к ним птичницы из соседних колхозов, страшно завидуют. «Девки, — говорят они в один голос, — у вас же рай настоящий! Давайте махнем, вы к нам, в степь, а мы сюда, к речке Талой!» Кирпилинские женщины в таких случаях не возражают: мол, хорошо, будут меняться, только потом, предупреждают, как рак, назад чтоб не пятились… Они явно чего-то недоговаривают, и вообще делают вид, будто шутят, но всем известно: в каждой шутке есть доля правды. Гости уезжают, так и не узнав, почему же они, перебравшись поближе к речке Талой, могут вдруг запроситься обратно, а кирпилинские птичницы об этом забыли уже, потому что… Да что говорить! Лет пять примерно назад речка Талая прорвала дамбу, перекрывавшую ее, и разлилась по берегам. Вода достигла и птичника и нанесла значимый ущерб, только одних кур потопила более двух тысяч, а что с птичником самим сотворила — целый год потом ремонтировали. Вот им и рай… Дамбу быстро подладили, только надежды на нее никакой. Хотя до сих пор — тьфу, тьфу — бог миловал! Правда, и птичник недавно отстроили новый, каменный причем, так что теперь ему ничто не грозит, теперь, если речка Талая и выйдет из берегов, беды не принесет большой…
Со стороны водоема дохнуло вдруг свежестью. Матрена покосилась туда: нет ли там какого подвоха? Лунная дорожка поперек разрезала речку Талую, едва слышно пошумливал камыш. Все в норме вроде бы. Ну и хорошо.
Она вернулась в дежурку и тут же про сон вспомнила. Много думала нынче о Фомке и Митяе, решила Матрена, оттого они и приснились ей. Перед глазами неожиданно зримо предстала немолодая женщина в черном. «Вот липучка! Это, небось, рядом с Фомкой какая-то беда ходит», — предположила Матрена и ужаснулась своей мысли.
