Вечером того же дня они сидели в гостиничном кафе, нажимали на столичную кухню, пили «шампунь», как выражается ее дочь Светлана, слушали музыку, а между делом говорили о всякой всячине. Матрене, к слову, было что обсудить с Клавдией, ведь они обе птичницы. «Сколько у вас кур?» — «Двенадцать с половиной тысяч. А у вас?» — «У нас тоже почти столько же. А яиц по скольку собираете на каждую несушку?» — «Двести пятьдесят — двести шестьдесят». — «Правда?» — «А вы?» — «И мы столько же. А чем вы птицу кормите?..» Федор не выдержал: «Нашли место, где о курах говорить и о яйцах. Кстати, о яйцах…» «Федор, Федор, постыдись! Ты же с дамами, кажется, сидишь и не у себя дома!» — оборвала мужа Клавдия. «И вы не дома…» Тут вмешалась Матрена: «Все, товарищи, все, прекращаем говорить о работе и о делах. Давайте шампанское пить и музыку слушать». «Во, эт другое дело, — согласился Федор. — Итак, за что пьем? За встречу в Москве? За Москву?» — «И за встречу, и за Москву!» — «Идет!» Они выпили, бокалы поставили и с минуту, наверное, чуть больше, посидели молча, слушая музыку, но тут Клавдия с Матреной снова о птичнике вспомнили. Федор угрожающе приподнялся: «Уйду от вас, балаболки деревенские!» «Не будем! Не будем!» — взмолились Клавдия с Матреной. «Вот навязались на мою голову!..» Опять помолчали. Клавдия: «Мне даже не верится, что мы в кафе сидим». «И мне!» — искренне поддакнула той Матрена. Федор не заставил себя долго ждать: «Правильно. Какое же это кафе? Нет, дамочки, это не кафе, это большой-большой современный птичник. Разве вы… Да вы прислушайтесь, прислушайтесь, милые мои дамы! — Федор привстал и по-петушиному крикнул: «Ку-ка-ре-ку!» — и так, будто и в самом деле пропел петух. С соседних столиков на них заоглядывались: мол, что за такие странные люди, все о курах да о яйцах, больше того, по-петушиному вскрикивают, мол, у них что, от шампанского головы поболели. «Я же сказывала, — заметила тут же Клавдия, дружелюбно усмехаясь, — что у Федора моего не того малость, — она крутнула указательным пальцем у виска и вопросительно посмотрела на Матрену: — Убедилась теперь, землячка? То-то же!»
На следующий вечер их в театр водили, в Большой. Красотища-то там какая, впрямь дворец сказочный, даже лучше! Ну и живут же люди, которые каждодневно бывают в том дворце!..
Потом они опять сидели в гостиничном кафе. Но разговор на тот раз у них шел о другом, о Москве, о том, какая она красивая, многоэтажная. «Нам бы в Кирпили хотя бы один такой высотный дом», — мечтательно проговорила Матрена. «Мы б тоже, наверное, не отказались, правда, Федя?» — поддержала ее Клавдия. Федор был в своем амплуа: «А как же куры? Куда бы вы дели их? Кроме того, вы, очевидно, забыли: они на высоте не несутся». Но женщины уже его не слушали. Матрена неожиданно вспомнила, что она в этом году в самом начале весны начала строить дом, пусть ее дом и не такой высокий, как эти, о которых они говорят, зато свой, она в нем что захочет, то и будет делать, может корову держать, кур, гусей и всякую другую живность, может продать или подарить кому-либо, хоть той же Светлане, дочери своей, — она хозяйка. «А комнат, комнат-то у тебя сколько?» — поинтересовалась Клавдия. «Две». — «Мало. У нас с Федором четыре. Две сами занимаем, одну матушка наша, свекровь, значит, моя, а еще одну дочка Маша». — «Я сама живу, потому мне и двух достаточно». — «А дети? Детей разве у тебя нет?» — «Есть, почему же. Двое их у меня, сын и дочь. Только они повырастали и поразъехались уже». — «А муж где?» — «Муж? — Матрена замерла на мгновение. — В колонии мой муж». — «В колонии?» — «Ну да, в колонии». Тут Клавдия переглянулась с Федором. «Ну что? Ну что? — шумнул вдруг тот на жену. — Ну в колонии человек, да и в колонии, люди по-разному туда попадают».
