— Я знаю: лучше бы трактор. Лафет нагрузил — и айда, но вы мне трактора не дадите, — рассудил по-своему Ванька. — Так хоть лошадей. Выручьте, Афанасий Львович.
Каширин тянул:
— Выручить выручу, а ты опять вскоре придешь, так ведь?
— Не приду, — заверил председателя Ванька.
— Значит, от моего предложения категорически отказываешься, да? Не соблазнил тебя на бригаду?
— Может, и не так, Афанасий Львович, — ушел от прямого ответа Ванька, — но я себе слово дал: в колхоз после колонии не пойду, нечего мне в нем делать.
— Ну что ты зарядил: колонии, колонии… Ну осудили тебя, ну отсидел, так ведь и исправился, верно?
Ванька обидчиво вскинул голову:
— Вот, Афанасий Львович, вы опять о том!
Тот расстроился: ну положеньице, куда ни кинь, всюду клин, говори и думай, чего морозишь.
Каширин сказал: трактора и в самом деле не может дать, не то время, когда трактора свободны, а вот лошадей и подводу, так и быть, выделит, однако, подчеркнул, дает не ему все это, а тетке его, она заслужила того.
Ванька не стал возражать — какая разница, ему или тетке, важно — они вывезут мусор и перевезут сено.
Наутро Ванька поднялся и пошел на колхозную конюшню. Конюхом работал там Илья Стреляный. Почему Стреляный? В молодости охотился с другом на уток, друг его и подранил, стрелял в утку, а попал… Илья в это время хотел рукой его ружье отвести: не спеши бухать, все равно не попадешь — утка высоко уже, а тот и нажми курок. В общем, пальцев у Ильи после того не стало — трех. И в войну ранило Илью дважды, один раз в ногу, другой — в живот, последнее ранение серьезное было, едва оклемался. Однако Илья живет, смотрит за лошадьми, иные его сверстники давно на пенсии иль в могиле, а он еще бегает, при силе притом.
Ванька с конюхом поздоровался и протянул ему от Каширина записку: дескать, требуются лошади и подвода, обеспечь, пожалуйста.
Илья завел его в конюшню, беспалой рукой указал на пару буланых:
— Запрягай этих.
Ванька вывел их, привязал возле подводы и пошел за сбруей.
Он когда был мальчишкой, некоторое время работал ездовым, возил от комбайна зерно. Ему тогда нравилось ухаживать за лошадьми. Особенно купать их на речке — о-о, и меда не давай.
— Перевелись сейчас лошади, да, Илья Нестерович? — запрягая, разговаривал с конюхом Ванька.
Илья Стреляный покачал головой:
— Нет слов. Вон несколько пар и осталось. Еще немного — и эти исчезнут, в Красную книгу в пору заносить.
— Точно, — согласился Ванька.
Когда он приехал домой, дед Матвей ожидал уже его.
— Долго ходил. Что так?
— Это показалось тебе, Матвей Егорович. — И в свою очередь спросил: — Что-то ты не весел, а? Обидела тебя тетка Уля, да?
— Кхе-кхе. Обидела.
— Теть Уль, — позвал Ванька свою тетку. — Ты где там?
— Чего? — вскоре выглянула та из дому.
Ванька поманил ее пальцем, затем что-то шепнул ей на ухо.
— А ну его к дьяволу! — ругнулась тетка Ульяна. — Я уж ему наливала.
— Еще налей, — подсказал Ванька. — Человеку хочется — утоли жажду.
Они грузили мусор. Уже набрали целую подводу, и тут подошла тетка Ульяна.
— Вот вам, — протянула графинчик с золотистой жидкостью. — Привезете сено — еще налью.
— Кхе-кхе, — повеселел тотчас дед Матвей. — Спасибонько тебе, матка, век будем тебя помнить.
— От лиса, от лиса! — хохотнула тетка Ульяна и добавила: — Пей, пей, на том свете не подадут.
— Не подадут, не подадут, Ульяна, это точно, скорее портки снимут и поддадут, чтоб летел и не оглядывался.
Мусор вывалили они в глубокую яму за огородами. Там когда-то, еще задолго до войны, рассказывали, находились винные погреба, колхоз специализировался на винограде и изготавливал вина, в войну погреба разрушило, от них лишь остались ямы. Но скоро и их, наверное, не будет, засыпят люди мусором.
Разгрузив, дед Матвей потребовал перекур:
— Отдохнем давай. Кхе-кхе, устал.
— А еще ж сено перевозить, — напомнил Ванька.
— Ничего, — спокойно отреагировал дед Матвей, — и сено перевезем. Я двужильный. Коль не спешить, я могу долго работать, — Он достал сигарету, прикурил.
И тут подошла к ним Зинуля-Горемычка, она рядом корову пасла. Поприветствовала.
— О-о, — удивленно воскликнул Ванька, — Зинуля наша уже разговаривает! — После возвращения он впервые видел ее так близко. Изменилась она, похорошела. Вот только когда слова произносит, кривит почему-то губы. Но раньше все равно у нее это было заметнее.
— Мать-то у тебя как? — поинтересовался у Зинули дед Матвей.
— Б-болеет.
— А что врачи говорят?
— Н-ничего.
— Как — «ничего»?
— Говори не говори, — вклинился в разговор Ванька, — бесполезно. У ее матери, — кивнул он на Зинулю, — болезнь такая… и врачи бессильны.
Он только сказал это, Зинуля отвернулась и заплакала.
— Кхе-кхе. Ну что же это мы? — забеспокоился дед Матвей. Он поднялся, подошел к Зинуле и взял ее за руку: — Ничего, ничего, пройдет все, доченька. Успокойся.
Ванька тотчас засобирался:
— Пора ехать, Матвей Егорович.
— Ага, ага, едем.
На Юхимку они прибыли около десяти. Солнце уже давало о себе знать, припекало.
— Кхе-кхе. Нам сначала следовало за сеном поехать, — посетовал дед Матвей. — А мы занялись мусором, мусор бы от нас никуда не ушел.
