Ванька слушал их и улыбался — о чем разговор, раз муж и жена живут вместе, думал он, значит, обоим хорошо, не любили бы друг друга — давно бы разбежались, разошлись, ни одного бы дня не терпели. А так рядышком, как голубь с голубкой, вот чем надо гордиться!
Когда дед Матвей и тетка Ульяна спорили, Анисья Петровна слушала молча, а то вдруг заговорила и она: чего это их совместной жизни кто-то дает оценку, тут она свое слово должна сказать, как ей жилось-былось с мужем, счастлива или же, наоборот, несчастлива с ним была.
— Ну вот что, — оживилась Анисья Петровна, — теперь послушайте, что скажу я.
— Кхе-кхе, кхе-кхе, — запокашливал сразу дед Матвей, — все, замолола мельница, что было и чего не было, все поднимет на поверхность, ей лишь позволь. Кхе-кхе, — и посмотрел обнадеживающе на Ваньку: пусть перебьет, придумает чего-нибудь, а не даст жене его говорить, надолго это. Но тот и ухом не повел, приготовился слушать Анисью Петровну.
Дед Матвей отчаянно махнул: э-э, пусть балаболит, тут уж ничего не поделать, тем более, повод уважительный, как в таком случае отказать женщине?
Анисья Петровна задумалась на мгновение:
— Да, много разного в жизни было, попоездили, поколесили с Матюшей моим.
— Кхе-кхе. Потому и колесили, что ты меня подталкивала, за деньгами гналась.
— Я-то за деньгами? Э-эх! А вообще поначалу было такое, — призналась Анисья Петровна. — Думаю, чего моему мужу сидеть дома, досидится, что всей семьей голые пятки будем чесать.
— А я разве сидел? Я работал участковым, день и ночь на ногах, то одно приключилось, то другое…
— Знаю, знаю, как работал. — Анисья Петровна подняла указательный палец: — В Разбавино уедет, в чайную зайдет и милуется с буфетчицей Лизкой.
— Кхе-кхе. Ну, даешь, жена, так даешь! — Дед Матвей покачал головой: — Ты бы людей хоть постеснялась.
— А чего мне их стесняться, они свои. Я ведь истину глаголю, верно?
— Истину, но далекую. Кхе-кхе. В чайной-то районной я всего-то один раз и был, и не Лизка там буфетчицей была, а Гербария.
— Гербария? Какая Гербария? Во-о! Во-о! — подхватила Анисья Петровна. — Я и говорю про то, что в районной чайной любезничал с Гербарией, а мне, когда приезжал, рассказывал о бандитах. Какая разница, Лизка ли, Гербария ли, главное — был кто-то. А я дни и ночи жди, когда мой муж вернется и приголубит. Я решительно сказала: пусть едет куда-нибудь и зарабатывает деньги.
— Я и укатил.
— Так ты только этого и ждал, я же знаю тебя, ты как тот мартовский кот, все глазами по бабам шарил.
— Я? По бабам? Бог с тобой, Анисья! Да у меня окромя тебя во всей жизни никого не было.
— Не было? А Гербария?
— Ну даешь, Анисья!
— Хорошо, — Анисья Петровна выдохнула. — Сейчас я тебе другое имя назову.
— Назови, назови.
— И назову! Зойка-Болтанка тебе о чем-нибудь говорит?
— Зойка-Болтанка? Да то же тумба тумбой была, три мужика одновременно обнять не могли. Тоже мне, нашла бабу!
— А тебе все худых подавай, как я, да?
Дед Матвей усмехнулся:
— Мне теперь хоть какую ищи — все равно эффекта мало.
— Э-эх, — Анисья Петровна осуждающе посмотрела на мужа, — срамник ты несчастный!
— Не я — ты меня к тому подвела.
— Ладно, молчи уж. — Анисья Петровна выдержала паузу. — Да, так вот мой Матюша уехал, а я тут одна с ребятней осталась, а у нас их было уже трое. Я работала свинаркой, туда восемь километров, на свинарник, и обратно восемь. Успеваю только бегать. А время, сами понимаете, трудное, послевоенное, каждая кроха на учете. Прихожу, а дитенки мои исть просят, ручонками тянутся ко мне. Что дать? Хоть себя им запихивай в рот. А завфермой был Дымов, боров здоровущий, глаза у него заплывшие; такое впечатление, только и знает, что спит да спит, есть такой сорт людей. Видит, у меня трудное положение и мужика нет рядом, уехал на заработки, этакой лисой ко мне: хочешь, подсоблю, денег дам, чего хочешь, говори? Я ему: ничего от тебя не надо, одно прошу — не приставай, и так противно жить. А он все равно лип.
— Кхе-кхе. А ты мне этого раньше не рассказывала, — перебил жену дед Матвей.
— Я тебе, милый, много кой-чего не рассказывала, жалела. Я бы коль все рассказала, у тебя давно волосы выпали, а так с чубом еще, хоть, правда, и жиденьким.
— Ну-ну.
— А коль так, слушай дальше. Завфермой Дымову я и говорю: неси пуд муки, пуд пшеницы, ну и еще разного по мелочи, тогда и сговор будет. И время и место встречи назначила.
Дед Матвей все больше и больше тянул шею — по всей видимости, ему рассказ жены был не по душе.
Тетке же Ульяне Дымов тотчас напомнил Прокина и случай с крышей Варвары Пестовой.
