— А как мы с Матюшей в Сибири жили — любо-дорого, — заговорила снова Анисья Петровна. — Артель охотничья, в артели этой восемь мужиков и я с детьми. Мужики крепкие, здоровенные все, а главное — прирожденные охотники. Я уж не знаю, как мой Матюша с ними мог соперничать. И деньги зарабатывал приличные. Я там деньгам не знала счету. Мужикам я была хорошей помощницей, артель мне за то выплачивала. Вот только с детворой… ну, маленького я при себе держала, а которые постарше… им и школу. Был вблизи небольшой интернат, сын и дочка там временно и жили. Раз в месяц я к ним наезжала с гостинцами, а Матюша проведывал, когда возвращался с очередной охоты. Ничего не скажу, время выпало золотое, хоть тоже нелегкое. Одна там была у нас беда: с продуктами. То их навезут — девать некуда, то нет и нет. Мужики злятся. На кого? На меня почему-то. Я у них, оказывается, и прачка, и, повариха, и нянька, и завскладом, и еще бог знает кто. А у мужиков забота одна: ружье в руки, патроны, провиант в рюкзак — и шарят глазами по тайге. Не скажу, что дело простое, иначе бы не платили большие деньги. Вот именно. Мужики нашей артели, других тоже даже иностранную валюту государству добывали. Меха куда наши отправляются? Во-о, за границу, правильно. Вот и обидно: инвалюта государству идет, а продукты охотникам выделяют ерундовенькие. Уж после, правда, стало известно, что государство тут ни при чем, там шайка промышляла во главе с каким-то типом, наподобие нашего Дымова. А до этого… Однажды приезжаю на лошади в поселок, где продукты нам выписывали, у склада — очередь и шум. Лошадь к коновязи привязала, а сама в глубь толпы: хочу понять, что за шум. Пробралась на самую передовую, значит, ухо выставила, слушаю. Говорят: продуктов нынче не привезли, привезут завтра, на следующий день и приезжайте. Я тогда и спрашиваю: а какие продукты? Обыкновенные, отвечают, такие, какие возили и раньше. Раньше, говорю, возили плохие, не продукты — дерьмо, нельзя такими охотников кормить. Так и заявляю. Ко мне вдруг подкатывает, как бильярдный шар, этакий нервный мужичок: вы кто такая? Из артели «Меткий стрелок», говорю, Анисья Добрикова, аль про такую не слыхали? Слыхать вроде слыхали, да ей рукой помахали, сказал нервный мужичок и хохотнул самодовольно — рад был, что складно у него вышло. Ну, думаю, погоди, сейчас ты у меня схлопочешь! И спрашиваю у него: вы, простите, кто по должности? Я, переспрашивает он, я — уполномоченный РИКа. Вы, заявляю, не уполномоченный, к сожалению, вы наполовину обмоченный. Как это, не поймет он. А вот так — и объясняю: поп когда его крестил, мочой лошадиной обрызгивать стал, чтоб умнее, значит, был, да, надо же, мочи не хватило, кончилась неожиданно. Вот и выходит: наполовину обмоченный. Вокруг сразу смех. И тут один худенький ко мне подходит и сказывает: пройдемте, гражданочка. Что такое — спрашиваю. — На каком основании? Видите ли, оскорбление личности. Так и заявляет. Нашли личность. Но забрать меня забрали. Потом серьезное дело было, едва в тюрьму не угодила, чудом наказания избежала. И опять же мужики из нашей артели выручили, сказывали, к высокому начальству письмо писали, чтоб посодействовало.
— Ой, не говори. Кхе-кхе. Сколько тогда таких типов было, на каждом шагу встречались. Разговаривать с человеком незнакомым разговаривай, но ухо востро держи — как бы чего не вышло.
— А теперь? — вставил Ванька. — Разве теперь их мало?
— Теперь они поутихли, притаились как бы, своего часа ждут.
— Вредители — вот кто они, эти люди!
— Пойми сразу, кто где какой. В том вся и сложность, к сожалению.
— Сложности не будет, коль таких людей выводить на чистую воду. Сами же себе жизнь и усложнили: поменьше стараемся о плохом говорить, а побольше о хорошем. А плохое в это время, подобно навозу, наверх выплывает.
— Кхе-кхе. Мы что-то не в ту сторону, нам пора заворачивать обратно.
— Вот! Вот! — подчеркнул Ванька. — Всегда так: как чуть что — не в ту сторону. А Анисья Петровна что, тогда тоже загнула не туда, да?
— Отчего же, туда.
— А что вышло из того? Для нее самой беда — вот что! Вот вам и горькая правда.
— Ну чего, ну чего расшумелся? — напала на племяша тетка Ульяна. — Охолонь!
— Обидно, когда добиваешься справедливости, а тебя за это… А-а, чего там! Ладно, молчу, молчу как рыба об лед.
— Я что хочу высказать, — продолжила Анисья Петровна. — С Матюшей у нас завсегда был мир и согласие. Бывало, я на него поворчу, иногда он на меня прикрикнет, но чтоб бить — боже избавь — рука у него не поднималась. Правда, и я ему сделать этого не позволила, я бы его тогда коленкой — и катился он кубарем, несмотря, что я такая тощая и сухая. Еще как бы катился, — заострила она на этом. — но в том и счастье было мое, что Матюша вел спокойно себя. А были мужики… Помнишь, Матюша, на золотых приисках что творилось, как мужичье над своими бабами изгалялось?
— Кхе-кхе. Отчего ж не помнить? Помню.
— А Настю Чукину не забыл?
— И Настю не забыл. — Дед Матвей спохватился: — А к чему это ты про нее?
