— Не надо! Пожалуйста, не надо! — взмолилась Екатерина Михайловна. — Пойдем, Иван. Ты же сам сказал: пойдем.
— Да, да.
Они вышли со двора. Некоторое время шли молча.
— Ты не жалеешь о том, что наша свадьба разрушилась? — заговорила первой Екатерина Михайловна.
— На этот вопрос, Катя, я уже отвечал.
— Правда? Когда?
— Когда у тебя был?
— Ты что же, все помнишь, о чем мы тогда говорили с тобой?
— Да.
— Интере-есно. А я, как тебя увидела…
— Катя!
— Что, Иван?
— Не следует об этом.
— О чем? О том, что у нас с тобой так вышло, что тебя… или…
— Вообще не надо воспоминаний, давай без них сейчас, хорошо, Катя?
— Почему?
— Ты же ведь знаешь, зачем спрашиваешь?
— Мне с тобой было хорошо, когда ты внезапно пришел, — поделилась своим Екатерина Михайловна.
Ванька приостановился:
— Катя, ты опять? Мы же договорились.
— Не буду, не буду.
Они прошли еще некоторое расстояние.
— Ты помнишь, Ваня, наши встречи? Ты любил, когда мы ходили к электростанции. Она была твоим детищем. Ты ее по сути и строил, так?
— Да, имелся такой грех.
— Ты обожал свою электростанцию, любил ее.
— Любил, верно.
— А меня? — не удержалась Екатерина Михайловна.
— Тебя? — Ваня улыбнулся: — Нет, ты, Катя, неисправимая. Признаться, мне сегодня не хочется о том говорить, — уже вполне серьезно заметил он.
— Отчего? Что такое?
— Катя, но я же… Я больше не хочу повторять!
— Ладно, ладно. Ну, а поинтересоваться, как сейчас у тебя дела, можно?
— Можно.
— И как?
— Дела — как сажа бела.
— А если все же серьезно? — настаивала Екатерина Михайловна.
— Если серьезно… — Ванька задумался. — Помаленьку отхожу. Иногда даже не верится, что на воле.
— Бедный ты мой!
— Не надо, Катя. Это уже игра.
— Игра?
— Да, игра.
— С чего ты взял, Ваня? — Екатерина Михайловна приостановилась: — Ваня, а я ведь решила за тебя замуж пойти.
— Что-о?
— Повторить?
— Не надо. — Ванька, как бы выжидательно потянув, вздохнул.
— Ты не хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж?
— Катя, ты соображаешь, что говоришь?
— Я говорю, что думаю и чувствую.
— Неправда!
— Откуда ты знаешь, правда или нет?
— Однажды я в твоей искренности убедился.
— Да, но то было не то время, я была наивной девчонкой.
— А сейчас? Сейчас ты опытная? Теперь все поняла?
— Зачем же так, Ваня? Мне тяжело, когда ты так говоришь!
— Мне, представь, Катя, тоже нелегко, все-таки я…
— Что — ты? — Екатерина Михайловна резко приблизилась к Ваньке: — Любимый ты мой!
— Катя, ты, по-моему, нашла неподходящее время для подобных выяснений.
— Ты что имеешь в виду?
— Позавчера ты похоронила отца. У тебя такое горе.
— Он мне не отец!
— Что-о? — вздрогнул Ванька. — Кто же тогда он тебе?
— Не знаю.
— Интересно. А мать? Кто она для тебя, что на это ответишь?
— И мать у меня чужая, — продолжала удивлять его Екатерина Михайловна.
Ванька подождал маленько.
— Чем больше, Катя, с тобой общаюсь, — сказал он потом, — тем больше в тебе открываю нового и нового. Ты меня поражаешь, Катя!
— У тебя, Иван, появился шанс узнать меня еще лучше.
— Катя, а дети?
— Что, дети?
— Детей воспитывать надо.
— Дети вырастут сами. Нам о себе подумать.
Ванька покачал головой:
— Нет, так не годится. — И тут же спохватился: — Но мы, кажется, ушли от главного вопроса.
— Какого именно? Желаешь ли, чтобы я вышла за тебя замуж, этого?
— Нет.
— Какого же еще?
— Ты недосказала, Катя, кто для тебя твои отец и мать — вот!
— А-а, ты об этом. — Екатерина Михайловна махнула! — Ты извини, Ваня, но я, кажется, тебе и так наговорила целую бочку арестантов. Поворачиваем обратно.
Темь сгущалась. Она все больше и больше набирала силу.
Вот и «успокоила» Екатерина Михайловна свои нервы. А ведь столько у нее на Кирпили было надежд. А надежды, оказалось, не оправдались.
Каширин не дождался, когда приедет к ним Сомов, и сам подался в райком. Сначала он зашел в управление сельского хозяйства, там порешал все свои дела, затем заскочил в райисполком и встретился с председателем — колхозу нужен асфальт, а без его помощи вряд ли они обойдутся, — и только после того подъехал к райкому.
Сомов был у себя. Каширина пропустили.
— Что скажешь, Афанасий Львович? — встретил его Сомов, поднимаясь из-за массивного письменного стола и выходя навстречу.
— Был тут по делам, решил воспользоваться случаем.
— Догадываюсь, догадываюсь, что тебя ко мне привело.
— Хорошо, коль так.
Сомов предложил Каширину сесть, а сам вернулся на место.
— Как, кстати, похороны? Я прошу прощения, на активе, сказали мне, нужно быть обязательно, ездил в область.
— Знаю, — кивнул Каширин. Немного помолчал. — Похороны как похороны. Одно непонятно только — жена в последнюю минуту почему-то отказалась от траурного митинга.
— Что значит — «отказалась»?
— Сказала: не нужно помпезностей.
— Это была воля покойного? Он оставил завещание?
— Не знаю, Олег Сидорович.
— Ну-ну. — Сомов слегка подергается в вертящемся кресле. — Ну что ж, жена вправе тоже решать, как хоронить мужа… Я хотел уточнить, как у вас, Афанасий Львович, с оборудованием для кирпичного завода? — перешел он резко к делу.
— Спасибо. Получили, часть перевезли уже. Переправили бы, наверное, все, да помешали похороны.
