— А чего от меня ты набралась?
— Чего, чего… — передразнила племяша тетка Ульяна. — Ума трескучего!
Ванька сидел и уплетал рисовую кашу с мясом, только уши ходили, как у поросеночка трехмесячного.
— Ешь, ешь, — заметила тетка Ульяна и шутливо добавила: — К осени заколем.
— Меня?
— Тебя.
— Не выйдет.
— Почему.
— Не дамся.
— А мы и спрашивать тебя не будем. Свинья, к примеру, тоже бы не хотела, однако с ней почему-то не советуются.
— Так то свинья, теть Уль, — привел веский довод племяш, — а я все-таки человек.
Тетка Ульяна хмыкнула:
— Ну, коль не свинья, а человек, так, пожалуйста, и будь человеком.
Ванька есть перестал:
— Что такое, теть Уль? Что за тонкий намек на толстые обстоятельства?
— А никакого намека, имеется прямое замечание: что ж ты перед Зинулей до сих пор не извинился.
— Я? Кто сказал тебе это?
— Дед Капто.
— Нет, я серьезно.
— А никто, сама чувствую.
Ванька этак удивленно поцокал:
— Ну-у, теть Уль, если мы будем все так, то, похоже, далеко пойдем.
— Ты что хочешь тем сказать? Уже переговорил с Зинулей? Извинился перед ней?
— И поговорил, и извинился. — Ванька опять принялся есть. — Да будет известно тебе, Зинуля давно на меня не обижается.
— Все верно, — подытожила тетка Ульяна. — Она сразу заявила: ты больной. А на больных, ты помнишь, врач не обижается.
Ванька и рот открыл:
— Ну, теть Уль, ты мне, гляжу, и есть не дашь. А еще хуже, подавлюсь за столом.
— Ладно, ешь, ешь, молчу.
— Нет, ты, теть Уль, говори, ты мне не мешаешь, только вот не шути больше так, хорошо?
— Не буду. — Тетка Ульяна прошла от стола к печке, и опять вернулась к столу: — Что я хотела? А-а, да. Тебе еще риса подложить?
— Ага, — согласился Ванька.
— Давай тарелку. — Тетка Ульяна открыла крышку кастрюли и набросила рисовой каши. — Может, еще и мяса?
— Ага, и мяса.
Тетка Ульяна добавила племяшу и мяса.
— Я что-то кормлю, кормлю, а у тебя все равно кожа да кости. Можно сказать бесполезно корм перевожу.
Ванька опять прыснул:
— Нет, ей-богу, теть Уль, ты нынче в ударе. Что с тобой? Ты малость выпила, что ли?
— Выпила. Забыл, что ли, какой день нынче? Сороковины у Переваловых. Евдокию поминали.
— Как быстро время летит. Кажется, недавно ее хоронили, я для нее яму копал, гроб с ней на плечах нес, а уже сорок дней. Ээ-эх! — покачал Ванька головой. — Дни-денечки, летите вы, голубочки!
— Вот так, представь, Ванюх, и у всех: не успели оглянуться, а уж жизнь на исходе. И я жить не жила, а семьдесят годов нажила, во, богатство какое! Богатство ведь?
— Наверное.
Тетка Ульяна спохватилась:
— Про тебя Матвей вспоминал, спрашивал: что-то Ванюх к нему не заходит, обижался.
— Зайду, зайду как-нибудь, — пообещал Ванька. — Я вот с Леней, с парнишкой из Заречного, в нашей бригаде сейчас работает, и забегу. Только нужно время выбрать. У нас теперь закрутка на полную мощность, некогда глаза протереть.
— Значит, в Кирпилях скоро свой кирпичный завод будет?
— Скоро, теть Уль, очень скоро!
Тетка Ульяна тотчас заговорила о своем:
— Значит, и мы свой дом перестроим, да? Поставим кирпичный?
— Каширин сказал, — поделился племяш, — еще немного, и в Кирпилях все дома будут кирпичные, до единого.
— От бес! От бес! Ну-ну, дай бог тому поросенку до теленка дорасти…
Предчувствие какой-то неприятности Екатерину Михайловну не подвело: она теперь уверена — очередного аборта ей не избежать. Поработал Серж, молодец, ничего не скажешь!
Екатерина Михайловна, когда убедилась в том, не находила себе места. Надо же, все в один узел! Вызов в прокуратуру, смерть отца, появление Ваньки Чухлова, — а мысли о нем все больше и больше не давали покоя, — и теперь еще это. Нет, она не переживет, наверное. И почему так: одному мало, а другому слишком много. Выходит: на кого бог, на того и люди. А на нее, на Екатерину Михайловну, и бог и люди.
А тут — Серж!.. Как-то странно себя ведет: позвонит — приду, ожидай. Она его ждет, а он не приходит. Уж сколь вечеров водит за нос. Звонок: буду. Стол накрыт, она готова. Где Серж? Сержа нет. Он что, нанялся на нервах играть, ему что, за то платят?
— Не-ет, невыносимо это, кто бы знал только, как невыносимо! Может, и ей у кого-нибудь прощупать нервишки, как они, крепкие или нет, выдержат — не выдержат. Ну хоть у той же Зоси, а? Э-х-х, уведет от нее на некоторое время Коленьку и пображничает с ним, покайфует. А чего бы и нет, все одно помирать, но коль так, коль такой жребий выпал, лучше сделать это с музыкой!
Идея-то у Екатерины Михайловны зародилась, ан тут же и погасла, не разгоревшись в большой костер. Все же с ней что-то происходит, какое-то непонятное чувство в нее вселилось и живет, прячется до поры до времени. Что за странное чувство? Екатерине Михайловне его хочется понять, а как? Как понять его? Позвать: э-э, где ты — и поговорить? Ха-хи! Позови и поговори попробуй!
Екатерина Михайловна находилась в эту минуту дома одна. Она сидела и делала маникюр, когда в прихожей раздался звонок. Она решила сразу: к ней Зося, та к ней давно не заходила, давно ничего не брала.
