Ванька подумал вдруг: а может, у Лени о Верке и порасспрашивать? Объяснить, так-то и так-то, разговаривал как-то с ней, а теперь вот повидать еще раз захотел. Леня уже не маленький и должен понимать, что оно такое, ну… Так спрашивать или не спрашивать? И Ванька решился.
— Вы, говорите, Верка? А фамилия ее как, дядь Вань?
— В том вся и печаль, не знаю. Кстати, она с вами в саду тогда работала.
— В саду? Та-ак, кто же это? О-о, их, дядь Вань, было много — сразу и не сообразишь!
— Ну, она, понимаешь, чернявая. У нее из-под косынки локоны.
— Локоны?
— Да, локоны.
— Та-ак, та-ак, — прикидывал Леня. — А черт их знает, — ругнулся он, — их у нас на хуторе…
— Да что, у вас большой хутор? — удивленно спросил Ванька.
— Э-э, дядь Вань, вы тут, наверное, глубоко ошибаетесь. У нас хутор хоть и небольшой, не такой, как ваши Кирпили, но разница все-таки имеется.
— И какая же?
— Простая. У нас сейчас командированных из города, знаете сколько?
— Сколько?
— Пятьсот шестьдесят человек!
— Ого! — присвистнул Ванька. — И где же они у вас размещаются?
— В общежитиях. Вы что, дядь Вань, когда у нас работали, их не видели?
— Кого?
— Я не о людях, об общежитиях.
— А-а. Нет, не обратил внимания. Думал, обычные жилые дома, выложенные из кирпича, типа бараков.
— Каких бараков?
— Леня! — Ванька усмехнулся про себя: вот цепкий парнишка — каждое слово на лету ловит, как ласточка мошку. — А ведь мы ушли от главного, — напомнил он.
— Ах да! — спохватился тот. — Извините, дядь Вань. Значит, вы говорите, ее зовут Веркой. Кто же это у нас в Заречном такая?
— Что-то, Леня, ты плохо своих хуторян знаешь.
— Это точно. Нет, сверстников своих наперечет помню, любого сейчас назову, спроси только, а вот тех, кто постарше, действительно, хуже. Однако я вспомню сейчас, дядь Вань.
— Ну, чернявенькая и с локонами. Шустрая, — еще раз намекнул Ванька.
— Шустрая, говорите?
— Шустрая.
— Все! Сообразил — Клепикова Верка! Точно, она! С коротенькими локонами, чернявенькая и шустрая!
— Наконец-то! — обрадовался Ванька.
— А вы что от нее хотите, дядь Вань?
— Как — «что»? Ничего. Поговорить с нею мне надо.
— А-а, ну, если только поговорить, — протянул Леня.
— А что такое? — насторожился Ванька.
Леня помолчал.
— Ну, вы же, дядь Вань, сами сказали: поговорить только. Поэтому и объяснять нет никакой нужды.
— Хорошо, а коль не только поговорить, что тогда?
— Замужем она, дядь Вань.
— Замужем?
— Да. У нее и дите есть. Она с ним мимо нас каждый день в детский садик ходит.
— А муж?
— И муж есть.
— Он в Заречном?
— В том-то и дело, дядь Вань, что нет его тут.
— Где же он?
— На Север укатил зарабатывать деньги.
— Как родители мои.
— Что?
— Говорю: как мои родители — уехали и с концами.
— Что значит — «с концами»? — уточнил Леня.
— А то и значит, — грустно объяснил Ванька, — не вернулись больше.
— Их что, убили?
— Поди узнай, что с ними приключилось.
— Так у вас что, ни отца ни матери?
— Я же тебе сказывал как-то: есть тетка Ульяна. Она меня и воспитывала. Вот с ней, Леня, я и познакомлю, когда ты к нам в гости придешь. Придешь?
— Приду, дядь Вань, обязательно приду, если, конечно, пригласите.
— Как это — «если»? Я уже тебя пригласил. Теперь вот установим только, когда придешь, в какой день — Ванька засобирался: — Ну что, Леня, спасибо тебе за все, пойду, наверное.
— Куда?
— Домой, естественно.
— А-а. Прощайте, дядь Вань.
— Не прощайте, а до свидания, — поправил Леню Ванька. — Прощаются обычно с покойниками.
— А-а. Тогда до свидания, спасибо вам и всего доброго!
Переваловы отмечали сороковины, предупредили о том и Чухловых. Пришла к ним лишь тетка Ульяна, а Ванька не смог, в тот день из колхоза «Родина» приехали специалисты по кирпичному делу, никак нельзя было не воспользоваться этим благоприятным случаем — к кирпилинцам прибыла, так сказать, сама «школа».
Тетка Ульяна пришла, но она еще и помогала, готовила, подавала на стол.
Людей, правда, собралось немного, ну да сколько было — день как раз выпал рабочий, кто смог пораньше, тот и прибежал, да еще неприкаянные старики и старухи пожаловали помянуть Евдокию.
Говорили о покойной разное, но никто, даже про себя, не вспомнил ее недобрым словом. Да и не было, наверное, за что. Евдокия прожила тихую, скромную жизнь, высоко не поднималась, но и низко не падала. Имелся злосчастный случай, когда ее заодно с отцом зацепили под одну гребенку, однако то было так давно. Больше того, Евдокия пшеницы не поджигала, наоборот, на пожаре проявила характер, чем, возможно, впоследствии серьезно и поплатилась — болезнь из ничего не возникает, тем более такая. Многие считали, что Евдокия заполучила болячку, когда отбывала наказание.
— Кхе-кхе, — покашливал дед Матвей, как бы напоминая о себе. Он ожидал: поднесут еще, ан того не происходило. — Кхе-кхе, — опять сигналил.
Ну и докхекался, конечно, пока тетка Ульяна не подковырнула его.
— А тебе больше не положено, — сказала она, явно намекая, чего именно.
— Почему так? — изумился дед Матвей.
— А потому, — и тетка Ульяна выдала такое, от чего и дед Матвей, и сидящие за столом вздрогнули.
