Вопросы задавались тем же спокойным прохладным тоном, и разведгруппа из ДНР даже не сразу поняла, что их командир, о происхождении которого они, по сути, ничего не знали, легко и без пауз перешёл на украинский язык, — тем более что в донецких-то школах его изучали, — допрашиваемый же впал в некий ступор. До сих пор ему в голову усиленно вдалбливали, что украинский — язык для избранных, для титульной нации, что "кляті москалі й донецькі сепаратисти" его не знают, не понимают и говорить на нём не умеют, что один только звук "соловьиной мовы" обезоруживает их и вводит в шок.
И вот сейчас страшный командир сепаратистов разговаривает с ним буквально на том же языке и даже с теми же интонациями, которые ему доводилось слышать в родном селе. Даже не здесь, среди побратимов-"азовцев" — довольно многие из них, как выяснилось, украинского языка и не знали-то толком, и больше выделывались, чем говорили на нём по-настоящему.
В связи с этим у молодого "воина света" возникали сейчас совсем для него некомфортные и неуместные… даже не мысли — ощущения: будто он здесь воюет с родным селом, с родителями, с соседями, с первой школьной любовью, со всеми, кого знал с детства. И воплотилось это всё вдруг в этом человеке из загадочных и враждебных республик, которого он и за человека-то не должен был считать. Бориска ощутил в этот миг, что в голове у него полнейшая каша, его картина мира, в которую он до сих пор свято верил, значительно пошатнулась, к тому же он явно сболтнул что-то лишнее, и теперь неизвестно как придётся выкручиваться. Да и выкручиваться как-то расхотелось, и уж тем более, не было больше никакого желания разыгрывать перед этими людьми гордого несдающегося героя, стоящего здесь за… за что, собственно? За какую правду, за какую родную землю, если его враги говорят с ним на его языке? Больше всего ему хотелось сейчас оказаться где-то совершенно в другом месте, а лучше никогда не приезжать на Донбасс… нет, в Киев, на Майдан, оставаться в родном селе, сидеть сейчас где-нибудь механиком в колхозе и ничего обо всём этом не знать. Только жизнь вспять не повернёшь, и ничего уже не смоешь, и надо как-то отвечать на поставленный вопрос.
— З хлопцями… местными… — пробормотал он, собирая в кучу весь свой небогатый словарный запас, чтобы то, что он сейчас скажет, звучало безобидно. — Школярами… Тренував…[17]
— Вот как? Тренер, значит? — прищурился Мо-жейко. — С детьми работал, школьниками… Это что же, секция какая-то спортивная?
— Так-так, секция! — радостно закивал Бориска. — Там ничого… бегали, мяч кидали…
— Мяч, значит, — скептически скривил тонкие губы Можейко. — А больше ничего не кидали?
Допрашиваемый уныло промолчал — впрочем, вопрос был риторический.
— Образование-то педагогическое у тебя есть, деятель молодёжного спорта? — задал ещё один риторический вопрос командир разведгруппы. — Или ты там пятиминутки ненависти устраивал?
На внятный ответ он особенно не рассчитывал — надеяться на то, что юный уроженец села Малый Кобелячок читал Оруэлла или хотя бы слышал о таком авторе, было, мягко говоря, наивно. Однако, к его удивлению, парень отреагировал на вопрос мгновенно и весьма бурно.
— То не я, — быстро замотал он головой, так, будто один этот жест мог убедить кого-нибудь. — Розмовы[18]с ними не я проводив, клянусь! Меня туда не пускали. Я лишень тренував…
— Ну да, я думаю, что не пускали, — сухо резюмировал Можейко. — Там нужны "воспитатели" пограмотней тебя. Но ты их, конечно же, знаешь — имена, фамилии. И нам сейчас скажешь.
На этот раз Бориску вовсе не пришлось уговаривать. Он с таким усердием принялся выдавать имена, фамилии, прозвища, внешние признаки, что только успевай записывать. Прозвище "Поджигатель" среди них не мелькало. Когда Можейко упомянул его Бориске, тот выпучил глаза.
— Та вы шо! Я його й не бачив! У нього ж магазинов и кафе по всьому Мариуполю, нашо йому те хлопцы…
— Ах, вот, значит, как… Владелец заводов, газет, пароходов… Поотжимал всё, конечно же, у здешних владельцев. — Это был не вопрос к Бориске, а утверждение, поэтому тот и отвечать не стал, только моргнул. — Ну что ж, фигура, значит, важная в городе, отыщем легко. А с тобой-то что нам делать, герой недоделанный? — Можейко окинул "азовца" презрительным взглядом. — Ты ж явно здесь не ромашки нюхал. Похвастайся, гадёныш, сколько людей перестрелял?
— Та я… — Бориска моргнул, неловко переступил ногами и вдруг выдал себя с потрохами: — Рахував[19]я их, чи шо…
— Ах ты, гадёныш! — Игорь "Философ", явно нарушая субординацию, выскочил из-за спины командира и схватил "героя" за шкирку, приставив к его виску свой "Стечкин". Его палец уже лёг на спусковой крючок, но Можейко одёрнул его:
— Стоять, Полёвкин! Приказа не было.
— Виноват, товарищ командир, — процедил сквозь зубы Игорь, отступая назад. — Но эта гнида, он же… Это же мой город!..
— Игорь, отойди, — сказал Можейко уже тише, но всё так же твёрдо. — И остальные за мной. Есть разговор.
