То, что в родном городе "ловить" нечего, он понял уже давно — ещё в четырнадцатом году. И тоже помалкивал, как и многие, но пренебрежительно морщился, видя, как устройство жизни в Мариуполе неуклонно скатывается в Средневековье, когда мелкие феодалы не могли поделить владения. И то добрые люди ему советовали морщиться не так откровенно и "сделать лицо попроще", а то как бы чего не вышло…
Подобная постановка вопроса раздражала — Максу было противно шарахаться от каждого собственного шага, вздоха и движения. Жизнь всё более походила на театр абсурда или на плохой роман, который и на антиутопию-то не дотягивал, а скорее походил на графоманские опыты недоучившегося писаки.
Максим с детства был "книжным мальчиком", любил фантастику, но не уходил с головой от окружающей жизни в книги, как можно было бы ожидать от подростка, склонного к максимализму, а наоборот, каждый прочитанный сюжет пытался подстроить к окружающей действительности, вертел в воображении так и эдак, пытаясь представить — а что тогда будет?
С приходом новой, откровенно нацистской власти даже это невинное увлечение настоятельно рекомендовалось держать при себе, тем более, большинство книг в его библиотеке были на русском языке. Однозначным преступлением это пока ещё не считали, но всё к тому шло. "451 по Фаренгейту"[34], — с ухмылкой думал Макс, сопоставляя окружающую действительность с любимым романом. Но действительность с каждым днём оборачивалась всё более уродливыми сторонами.
Каждый день сотрудников магазина проверяли на лояльность. Приходил либо сам владелец, либо присылал кого-то из своих людей с обязательным приветствием: "Слава Україні!" Ответить следовало соответствующим образом, но Максим и обязательное "героям слава" умел выплюнуть так, будто посылал этих самых героев в пешее эротическое путешествие. Вроде бы и придраться не к чему, но и… Парня окидывали подозрительным взглядом, но тот в ответ делал совершенно невозмутимое лицо.
С покупателями и начальством следовало говорить только на украинском, и Макс, знавший этот язык с детства и до сих пор относившийся к нему вполне нейтрально, уже не раз ловил себя на том, что его раздражает теперь само звучание украинской речи — тем более, в большинстве случаев, безграмотной, а началь-ника-"азовца" сотоварищи так и тянуло поправить, но хватало ума и выдержки не делать этого.
— Я тебя прошу, сынок, не нарывайся нигде, — говорила ему дома мать. — Ты у меня один, а что будет, если тебя заберут? Я не переживу…
Максим смотрел на неё и пытался вспомнить, когда она в последний раз улыбалась. А ведь были же такие времена! Мама отнюдь не была по натуре своей унылым забитым человеком — хоть и растила его одна (с отцом Макса развелась ещё в молодости), и посмеяться любила, и остроумно пошутить, и праздники дома у них были, и гостей она приглашала обязательно с детьми, чтобы маленькому Максиму не было скучно, и любовь к чтению именно она ему привила, и поговорить с ней можно было о многом, зная, что поймёт правильно…
А теперь Максим смотрел на родного человека и ощущал только острую, перехватывающую дыхание жалость. Жалость и желание защитить от
Мать работала экономистом на заводе "Азовсталь". С самого начала прихода новой власти рабочих и особенно административных служащих завода подвергли жёстким проверкам. Всю документацию требовали перевести на украинский язык. Это делалось быстро, в рекордно короткие сроки — сотрудники задерживались ради этого по вечерам, после рабочего дня. Тех, кто пытался возмущаться или хотя бы что-то возражать, потом не видели. Говорили, что они даже не вышли с территории завода. Куда делись — непонятно. За каждым сотрудником буквально по пятам ходили проверяющие — подслушивали разговоры, следили за каждым шагом. Везде — в рабочих кабинетах, на перерыве в столовой… "Такое впечатление, что даже в туалет за мной ходят, — шептались между собой сотрудницы матери. — Зайду в кабинку и невольно думаю: а вдруг там стена прозрачная, как в кино".
Понятно, что в такой обстановке работать было тяжело. Нервы у всех были на пределе. Мать приходила с работы уставшая, вымотанная не столько физически, сколько эмоционально. Максим прекрасно всё видел и понимал и с разговорами не лез. Ему самому благодаря молодости и природному оптимизму ещё удавалось сохранить присутствие духа. Но с каждым днём это становилось всё труднее. Он и сам приходил с работы злой и раздражённый. Часто забывал поесть, ложился на диван и молча смотрел в потолок без всяких мыслей. Уюта в домашние вечера это никак не прибавляло.
