Кирилл говорил не прекращая, наполняя мои разум и тело тревогой, проникая в каждую клетку своей уверенностью в том, что так и будет. Остатки незатуманенного эмоциями рассудка подсказывали, что он провоцирует меня, добивается ответной реакции, будто видя, что я сильнее сжимаю скальпель, что рука, в которой он находится, не дрожит, в отличие от второй. Я не могла ни за что зацепиться ни в его взгляде, ни в голосе, чтобы разуверить себя, что он так не поступит, не станет всего этого делать, что мне не придётся пережить этот ад, который он красочно описывает, предвкушая, жар которого исходит от Кирилла жгучими волнами, облизывающими моё тело, сковывая его. Он говорил поражая рассудительностью и чёткостью мысли, и мне хотелось только одного – чтобы он замолчал, перестал вытравлять из меня человечность, врача, которым я была, для которого человеческая жизнь священна. Ещё несколько произнесённых им слов и я была готова закричать, ударяя не в шею, а место, где должно быть сердце, бить пока не появится дыра, чтобы удостовериться, что оно там есть. У меня была единственная мысль, как остановить этого бешеного зверя и я переступила через себя, задушив порыв закончить мучения.
Я поцеловала Кирилла.
Бросилась на него крепко обняв, не дав опомниться, заставляя себя углублять поцелуй с неподвижным телом, наслаждаясь наступившей тишиной, свободой от давления, возможностью начать мыслить здраво. Я помнила чьи-то слова, что собирающееся напасть животное нужно сбить с толку, ничего другого мне в голову не пришло, единственная попытка, ничтожный шанс. Пусть так. Я будто издевалась над самой собой, занималась самоистязанием, но я просто хотела, чтобы заглушающие разум вопли сознания, что Кирилл не остановится прекратились. Я продолжала ожидая хоть какой-то ответной реакции, но он оставался неподвижен и я сдалась, отстранившись, не решаясь хоть что-то ещё предпринять, осознавая, что кажется совершила глупость. В голове ещё трепыхались какие-то идеи, ни на одну из которых у меня не было ни сил, ни воли. Я понятия не имела что делать дальше после унижения, которому подвергла саму себя.
