Рядом с директором в "газике" сидел полный мужчина в белом полотняном костюме, с вещевым мешком на коленях. Это был инженер Сергей Сергеевич Круглов, тот самый, который отверг изобретение Толи Антипова. Когда к машине подошел Лисицын, Круглов взглянул на него сочувственно и понимающе. Он сразу догадался, что Лисицын отчаянно трусит, потому что сам последнее время не находил себе места от страха. Разница между ними была в том, что Роман Евгеньевич искренне презирал и ненавидел себя за свое малодушие, пытался побороть страх, и хотя это ему не всегда удавалось, он все же в глубине души оставался честным и порядочным человеком. Что же касается Круглова, то о нем никак нельзя было сказать, что он испытывает угрызения совести. Кругов прилагал все силы, чтобы уйти подальше от опасности, но в отличие от Романа Евгеньевича он был убежден, что поступает совершенно правильно. "Война — это не для меня. Я человек штатский. В конце концов, я просто обязан сохранить себя для жены и ребенка!" — решил Круглов и, когда пришла повестка из райвоенкомата, немедленно отправился к директору, сумел убедить того, что во время эвакуации он, Круглов, будет необходим на заводе, и таким образом добился отсрочки призыва.
Жена Ольга не могла эвакуироваться, потому что у годовалого сына Мишутки вспыхнула корь. Она прибежала на завод, чтобы попрощаться с мужем, попросив соседку присмотреть за ребенком, и теперь плача стояла возле машины. Круглов остался бы с ней, но это было невозможно. Самым важным для него всегда был семейный очаг и домашний уют, и вот теперь все это рушилось на глазах…
Лисицын, подтолкнув Женю, втиснулся в машину. За рекой слышались глухие взрывы…
Когда приехали на станцию, было еще светло. К длинному составу уже подали паровоз. Чернели открытые двери товарных вагонов. Внутри Женя увидел неуклюжие, плохо оструганные нары.
— Быстрее, прошу вас! — сказал директору начальник станции. — Телеграфная связь прервана. Я не знаю, где немцы. Вы можете опоздать!
Эта фраза с быстротой молнии облетела людей. Посадку произвели быстро. В первую очередь устроили женщин и детей.
Женька сидел на насыпи и всматривался в рабочих, ища Шумова. Вдруг он заметил Любовь Михайловну. Заплаканная и осунувшаяся, она неподвижно сидела на чемодане и смотрела на дорогу.
— Здравствуйте, тетя Люба! — подбежал к ней Женька. — Где Алеша? Где Семен Иванович?
Женщина молча посмотрела на него, и Лисицын был поражен отчаянным выражением ее лица. Он больше не осмелился расспрашивать, но Любовь Михайловна сама ровным и бесстрастным голосом рассказала, что Алешка рано утром отправился за бабушкой, которая позавчера ушла в деревню проститься с родственниками. Оба так и не вернулись, Семен Иванович, вне себя от беспокойства за мать и сына, в лесу спрыгнул с машины и побежал обратно в Любимово. Если не придет к отходу поезда, то Любовь Михайловна тоже останется…
— Вы не волнуйтесь! — растерянно ответил Женька, не зная, как ее утешить. Он отошел и тоже стал смотреть на дорогу. Но тут его окликнул отец, велевший Женьке залезть в вагон и постелить постели. Быстро справившись с поручением, Лисицын спрыгнул на насыпь и посмотрел туда, где сидела Любовь Михайловна. Он увидел Алешиного отца и обрадованно побежал к нему.
— Дом заколоченный, так и стоит! — угрюмо, стараясь не встречаться взглядом с женой, говорил Шумов. — Я соседей спрашивал. Они Алешку не видели. На заводе побывал! Пусто и там, только ветер гуляет! Что было делать, мать? Заметался я по улицам, к Лисицыну еще заглянул… А выстрелы совсем рядом… Побоялся я и тебя потерять! Лешенька с мамой, наверно, в деревне решили остаться. Ты не волнуйся, Люба, вытри глаза-то… Что тут страшного? Алешка парень взрослый, на рожон не полезет, да и Елизавета Ивановна, в случае чего, сумеет его придержать… Перебедуют как-нибудь! Думаю, не надолго уезжаем, может, через месяц и вернемся!.. Не плачь, Люба, не рви сердце себе и мне!..
Любовь Михайловна молчала. Безропотно села в вагон, ни звука не произнесла, когда тронулся поезд и мимо поплыли белые стволы берез, но такое отчаяние выражало ее мокрое от слез лицо, что женщины плакали от жалости. Семен Иванович еще говорил, успокаивал, но так, видно, устроено материнское сердце, что не действуют на него никакие доводы, даже самые разумные и бесспорные, когда оно чует несчастье. Видно, знала Любовь Михайловна, глядя потемневшими от горя глазами на мелькавший в окне лес, что уж больше никогда не придется прижать к сердцу единственного сына! Как будто какой-то голос подсказал, что поцеловал ее Алешка нынче утром в последний раз, недаром же вот так — прямо в губы, горячо и нежно — не целовал прежде никогда…
