— А вы правильно догадываетесь, о чем я хочу спросить?
— Я не догадываюсь, я точно знаю.
— В таком случае я прошу вас изложить свою точку зрения. И — с такой же откровенностью, без экивоков.
— Хорошо, Николай Степанович. Я знал, что вы меня спросите об этом, только ошибся в последовательности вопросов. Должен вам сказать, вы зря приписываете себе пассивность, близорукость, ищете в своих делах непоправимые ошибки. Это вы зря — пока, во всяком случае, — зря. Вы так мало плаваете, что любые решительные шаги, предпринятые вами раньше, сказали бы только о поспешности, о необдуманности. Поверьте, я не утешаю вас. На море, без детального знания морской жизни, надо уметь торопиться медленно. Истина проверенная. Но всему есть предел. Пора начинать действовать, если вы уже чувствуете уверенность в себе. Не то вы привыкнете к тому, что творится здесь, и врастете в наши безобразия. Как, говорят, это случилось с вашим предшественником на «Оке». И будут вас за глаза звать не помполитом, а помпой, который накачивает сознательностью, а сам…
— Что сам?
— А сам пляшет под сомовскую дудку, делает вид, что на борту все спокойно… все нормально…
— Понимаете, Игорь Петрович, дело ведь не в дудке. Все сложнее…
— Я-то понимаю, Николай Степанович… Я-то понимаю. Но я не обязан требовать такого же понимания от матросов. Те рассуждают проще и прямее: помполит не замечает капитанского хамства, в машине у нас стармех ничуть не лучше Сомова на мостике, и не поймешь — то ли здесь торговое судно, то ли исправительная колония… И кроме того, Николай Степанович, молодые ребята терпят такое обращение до поры до времени. Помяните мое слово: если ничего не изменится на «Оке», когда-нибудь не избежать взрыва. Кто-то не выдержит, сорвется, и тогда не знаю сколько тонн объяснительной бумаги придется вам исписать.
— Н-да… может быть… Бумаги-то не жалко…
— Бумаги не жалко, Николай Степанович, это я тоже понимаю. Но придется объяснять, почему столько времени попиралось человеческое достоинство на пароходе «Ока». Почему хамы, в каком бы звании они ни были, не получили отпора. И так далее, Николай Степанович, не вам рассказывать…
— Н-да… об этом я уже думал.
— Ну и славно. А то я и сам еле сдерживаюсь, признаться. Сомов явно хочет вызвать меня на ссору, а ссориться мне как раз и нельзя. То ли Александру Александровичу дружок обо мне что-то шепнул… То ли сам он — с такой органической несовместимостью… Не знаю. Во всяком случае — находиться с ним на мостике и просто на одном гектаре мне уже не хочется… Это как раз тот самый случай, когда все может быть правильно по сути, а по форме — голое издевательство…
— Да, Игорь Петрович, я все понимаю, можно не детализировать. Н-да… Ну что ж, у меня к вам все… Хотя нет, еще один вопрос. Вы извините, я видел, как жена вам передавала в последнюю минуту записку. Случилось что-нибудь? Игорь Петрович? Может быть, нужна моя помощь? У меня есть друзья на берегу, и если…
— Нет, Николай Степанович, друзья тут не помогут. Случилось? Пожалуй, уже случилось. — Игорь Петрович подумал, потом выдвинул ящик стола и положил измятые листки перед Знаменским.
Николай Степанович пожал плечами и внимательно прочел записку, видимо не один раз. Пробормотал:
— Нет подписи, и не окончена мысль…
— И подписи нет, и даты нет, исходящего номера нет, и без круглой печати недействительно… — грустно сказал Карасев, — Четвертый листок ветер унес в залив, а вся остальная мысль была на нем. А ветер, скотина, унес его вдаль…
— Догадаться нетрудно, — сказал Знаменский и осторожно положил листки на край стола. — Был у меня сходный случай, еще когда на батарее служил… Знаете, на побережье — от всего далеко, продукты завозят на год, жилье — казарма, учиться детям негде… Ты, говорит, столько по этим дыркам болтаешься, ты, говорит, и города толком не видел, ребята без тебя растут, я, говорит, тоже, вроде соломенная вдова… Просись, говорит, в большой гарнизон. Черт его знает, — вздохнул Николай Степанович, — в таких делах женщина всегда права… Но я-то знаю — не отпустят меня: совестью припрут, партийным билетом, чем хочешь… Время было такое — молодежь осваивала ракеты, а мы, старики, дослуживали на старых пушках… Тянулось-тянулось, потом заменили нас, привезли ракеты, все спрятали под землю, в бетон, в железо, а нам дали расчет. Жена обрадовалась, мальчишки обрадовались, только мне невесело. Куда я денусь, со своим артиллерийским приданым. Взяли меня в райком. Потом говорят — укрепляем кадры в пароходстве, иди на судно, у тебя получается с людьми. Польстили, так сказать. А я люблю все новое, чего раньше не нюхал. И люблю, когда вокруг один коллектив, — как рота раньше. Помню, ребята уходят в запас, до того жалко отпускать, привыкнешь за три года, как к своим… Так что мне, видимо, предстоит еще моя записка с причала… Опять семья без меня живет. Мальчишки, правда, большие уже, но с большими матери трудней, большим отец еще больше нужен.
— А пока ничего?
