— Тебе-то Сомов чем не по душе? — не выдержал Вертинский и опять свесился с верхней койки. — Вроде бы нашли общий язык, а? Старшим рулевым тебя определил, так дело пойдет, скоро и в старпомы назначит, а, Вася?
— Да заткнись ты!
— А чего? пробьешься! Ты уж тогда нас с Максимы-чем не забудь.
— Да иди ты! — вскочил Горохов с угрозой.
— Ой, чур, лежачего не бить, — заверещал Вертинский. — Не испепеляй меня, Вася, взглядом. Дыши носом — успокаивает. Гут найт, бэби, мне на вахту скоро… — и Вертинский отвернулся к стенке.
— Трепло! — огрызнулся Горохов.
— …гороховое, — закончил Вертинский и деланно захрапел.
Горохов, не раздеваясь, бухнулся в койку.
Он пролежал минут двадцать неподвижно, злость немного улеглась, но сон не приходил. Этот Вертинский всегда за собой последнее слово оставит, и всегда крыть нечем. Но сегодня даже не в нем дело. В голове путался клубок беспокойных мыслей.
Сначала Горохов вспомнил «Ладожец». Там его соседом по каюте был матрос Павлов, такой же неторопливый, основательный, как и Максимыч. И что удивительно, Максимыч и Павлов никогда не встречались и не знали ничего друг про друга — а Максимыч почти повторил сегодня обидные слова Павлова насчет вещичек из Архангельска.
Горохов беспокойно заворочался. Почему ж это оба пожилых матроса думали о его будущем одинаково скверно? Или он, Василий, похож на кого-нибудь, такого безнадежного, или еще почему?..
Горохов вырвал из-под головы подушку, нагретую щекой, перевернул ее на другую сторону и прижался к прохладному полотну разгоряченным лицом.
Первый раз в жизни он так пристально оглянулся на себя и свое прошлое.
Ну пил он, Василий Горохов. Ну, подумаешь, не он же это придумал… Да и не так чтобы очень уж… так… попивал, когда на берегу приходилось… На свои же, не на ворованные… Это ведь легко судить, если сам не расположен… а ты попробуй… отвыкни… Плавать-то он начал на маленькой баржонке самоходной, в каботажке. Совсем еще мальчишкой, из детдома…
Да, Горохову в этом смысле не повезло. На том суденышке нашлась пара бездельников, списанных уже отовсюду, и выдавали себя они за морских волков и непонятых героев. Показались они Василию умными, романтичными, разочарованными, обиженными. Понравились они Василию. Начал подражать им, сам того не замечая. В их компании и распробовал водочки, и наслушался всякой ловко скроенной чепухи о шикарной жизни, настоящей морской дружбе и чести, когда последний рубль отдай другу, если у него душа горит. Чтоб было чем душу залить.
Некоторое время они повсюду таскали за собой легковерного парнишку, которому лестно было побыть, вроде бы на равных, в мужском обществе. А потом он надоел им, и они нашли себе какую-то новую забаву. Но к тому времени Горохов в них уже не очень нуждался. С их легкой руки он стал попивать, и представление о моряке, который на берегу должен быть обязательно «под мухой», так и осталось при нем. Начальство не очень поощряло такую линию поведения, но и не слишком наказывало: только что война кончилась, на флоте людей не хватало.
Вскоре Горохова назначили на судно загранплавания. Работал он хорошо, старательно, быстро, но всегда сближался только с теми из команды, кто умел осторожно пить на стоянках, так чтоб и удовольствие иметь и чтоб на неприятность не нарваться.
Так проплавал Василий несколько лет, сменил полдесятка судов и уже опытным матросом оказался на «Ладожце». К тому времени он успел превратиться в настоящего конспиратора. Уходил на берег всегда один, завел во многих портах укромные уголки и надежные знакомства. Деятели этих темных уголков имели свои понятия о порядочности и благородстве, соблюдали свои законы. Горохова эти законы устраивали, с деятелями ему было весело и, в общем, надежно. Они проявляли к Василию известную заботу, живо интересовались его плаванием, выслушивали морские истории, хохотали где надо и сочувствовали тоже. Перед попойкой они всегда выясняли, когда ему нужно вернуться на судно, вовремя будили, окачивали водой, приводили в чувство — и даже провожали до ворот порта, для надежности. Им было выгодно, чтобы Вася возвращался на судно вовремя. А то уволят, чего доброго, Васю — такой источник высохнет…
Правда, если стоянка затягивалась и Горохов снова мог пойти на берег — он знал, что карманы просматривать бесполезно. Благородство его знакомых деятелей не распространялось на деньги. Но это обстоятельство Василия не смущало. Если не хватало денег — он надевал под макинтош два пиджака, а на судно возвращался в макинтоше, накинутом на рубашку. И нисколько не огорчался при том. Такие жертвы его никогда не расстраивали.
Он действовал очень осторожно, но случались и осечки. Как же, в таком деле без осечек не бывает… Но долгое время ему как-то все сходило с рук. Во-первых, он не очень грубо нарушал. И обвиняли его только в отрыве от коллектива, в общественной инертности. Во-вторых, в море он был безупречным матросом. А главное — он каялся всегда чистосердечно. Ошибки свои сознавал. Ему верили, прощали, давали возможность исправиться. И так бы оно и тянулось долгими годами, если б не случай.
