— Пока ничего. Никак не привыкнут ко мне, без погон. Обмениваемся радиограммами… Да, Игорь Петрович, а что жена ответила вам на вашу радиограмму?
— На какую радиограмму?
— Как на какую? На ту, что вы послали сразу после записки?
— Я ничего не посылал, — ответил Игорь Петрович почти шепотом.
— Как? после такой записки? ничего не посылал? да как же… Игорь Петрович? вы в своем ли уме? Женщина ведь тоже человек, и она все понимает, но в таком положении ей нужно вдесятеро больше внимания… Я своей писал с батареи, через день — письмо. И запечатывал. Отправляли редко, раз в месяц, а то и реже. Она получала сразу штук двадцать, а то и сорок. Потом рассказывала — разложу, говорит, по хронологии, сижу и читаю целую неделю… Как же вы так, Игорь Петрович… Бегите, срочно, отстучите… Люблю, скучаю, мечтаю о встрече, серьезно думаю о будущем, следующую стоянку обязательно приезжай, все обсудим… Что еще? Береги себя. Радируй здоровье, обнимаю, целую — да как же так можно, Игорь Петрович… Успокойте ее немедленно, а потом уж будете голову ломать над своим будущим… Вот, если хотите, я вам еще пример приведу, товарищ у меня…
— Николай Степанович, остальные примеры потом — я бегу.
И Карасев бросился к радисту.
Знаменский решил подождать старпома. Он сел в кресло у стола, закурил. Потом долго сидел неподвижно, с потухшей папиросой в руке. Карасева все не было. Но Знаменский уже, казалось, забыл о старпоме. Он думал о чем-то другом. Иногда, видимо, поток его мыслей встречал неожиданное препятствие. Он вскидывал вверх брови, словно собираясь задать вопрос: а почему бы и нет?… Потом ход его размышлений, вероятно, принял веселый оборот, и он улыбнулся незаконченной улыбкой, как улыбаются во сне.
— А что, в конце концов… бог не выдаст, свинья не съест… попытка не пытка, поживем — увидим… — Знаменский сказал это неизвестно кому, может быть — себе. Потом решительно подвинул блокнот старпома и принялся писать. Несколько листов полетело в корзину под стол, прежде чем две страницы вместили, наконец, результат его размышлений. Николай Степанович хотел достать конверт, открыл стол и тогда только вспомнил, что он не в своей каюте. Он взял готовое письмо и пошел к себе: И мы бы никогда не узнали, о чем так отрешенно размышлял Знаменский в каюте старпома, если бы не адрес, который он четко вывел на конверте: «Пароход «Ладожец», капитану Шубину».
А в это время внизу, в четырнадцатой каюте, плотными слоями висел табачный дым, лениво уплывавший в полуоткрытую дверь. За отпотевшим иллюминатором потухал зимний день. Внизу, под ногами, упруго трудилась машина, да иногда сонная волна глухо билась о стальную обшивку.
— …говоришь, все равно на каком судне плавать? все капитаны, говоришь, одинаковые? Ерунду ты городишь, милый мой! — горячился рыжий щуплый матрос Горохов, устремив язвительный взгляд на пожилого спокойного Максимыча, лежавшего на нижней койке. — А знаешь почему? — наседал Горохов. — Потому что тебе все равно. Потому что кожа у тебя слоновья, потому что тебя ничем не проймешь. Потому что всегда ты плавал на тихоходах, как ты сам. Недаром тебя Сомов прозвал — «тихий ход»… А ты даже не обижаешься. Тебя даже несправедливо выругают — ты все равно не обижаешься. Ты человек без самолюбия, и куда ты его подевал?
— А ты, Вася? ты с самолюбием?
— А как же! Я все ж на «Ладожце» плавал… Я жизни настоящей посмотрел… Это ж пароход — не вашей задрипанной «Оке» чета… Да и я там не в худших числился, в газете про меня печатали, три месяца на почетной доске висел…
— Отвиселся! — свешиваясь с верхней койки, тоскливо пропела кудрявая черная голова с озорными глазами.
— А ты молчал бы, Вертинский. Я ведь не похвастать говорю, я к тому, что настоящую морскую жизнь видел…
— То-то тебя и выперли с «Ладожца», — не унимался Вертинский.
— Выперли… А зря и выперли, — отмахнулся Горохов.
— Пить надо меньше, Вася, — отечески посоветовал Максимыч.
— Да не в том дело, — буркнул Горохов.
— Ну как не в том? В то-ом. Кишка-то у тебя тонка… Ты прошлый раз в Виндаве в милицию загремел — и не Николай бы Степанович, чистить бы тебе общественные гальюны в Виндаве… Молодой, а до водки сам не свой. Будто алкоголик со стажем…
— Соображай, чего городишь!
— А я и соображаю. Я всяких видал, и со стажем, и без стажа. Я очень даже соображаю. Это сейчас ты еще держишься, значит, думаешь вернуться на «Ладожец». А вот через рейс-два, когда поймешь, что тебе дороги назад нету — все твое безобразие наружу и вылезет. И оставим мы тебя где-нибудь в новороссийской милиции, а вещички вышлем по почте из Архангельска. Не ты первый, не ты последний. Вот тебе мое соображение…
— Не каркай… — отмахнулся Горохов.
— Ты не отлаивайся, Вася. Тут — во! — как нужно себя соблюдать — во! в кулак зажаться, и ни-ни. Чтоб и не оглядываться на витрину.
— Все равно уйду, — настойчиво повторил Горохов. — Не нравится мне у вас. На «Ладожец» не возьмут — на другое судно уйду. Худо на вашей «Оке». И капитан у вас зверь. Замкнулся наверху, сидит, дичает, вот-вот загрызет кого-нибудь со скуки.
