Я покосился на свой лук — новенький, древесно-белый, прислонённый к бревну, на котором сидел Але. Конечно же, мне хотелось пострелять. Конечно, пальцам не терпелось натянуть тетиву, конечно, хотелось, чтобы первая же стрела уверенно полетела прямо в цель. Как у Але, когда он убил поросёнка. Мне хотелось стрелять, как Але.
Мы пожевали мяса, выпили по кружке воды. Потом я вскинул на плечо колчан и взял лук. Но так не бывает, сказал Але, чтобы человек в первый раз в жизни взял лук — и сразу отправился на охоту. Недалеко от нашего лагеря стояло гнилое дерево — отличная мишень; к нему мы и отправились. Отошли на нужное расстояние — метров на десять, — и Але сказал, чтобы я попробовал выстрелить.
Я тут же страшно разволновался. Вытянул из колчана стрелу, положил её на тетиву. Я видел, как стреляет Але. И вот я сам натягиваю тетиву и стреляю.
Не пролетев и двух метров, стрела упала на землю. Мне стало жарко от стыда. Я побежал поднять стрелу, вернулся на то же место и снова выстрелил.
Новый выстрел тоже оказался неудачным. Даже смехотворным: вильнув, стрела улетела в колючие кусты.
— Молодец, — сказал Але.
— Какой там молодец, — проворчал я.
— Но ведь ты сделал всего два выстрела. Давай ещё один.
Я снова побежал за стрелой. Больно оцарапался о колючки. И покраснел как свёкла, на этот раз от злости. Але сказал:
— Не волнуйся, нам торопиться некуда.
Нет, нам было куда торопиться. Сегодня — последний день, который мы проводим вместе. Очень скоро Але забросает угли землёй, возьмёт свой мешок и отправится домой. И когда он пойдёт через лес, по горам, берегом тёмного окуневого озера, то станет думать обо мне хорошее. Например, так: да, он умеет управляться с луком, этот Сем. Стрелок не хуже меня!
Пусть он так и думает. Пусть запомнит обо мне что-то хорошее.
Я сделал глубокий вдох, другой, положил стрелу, натянул тетиву — и выстрелил.
Я снова и снова отправлял стрелу в цель, но она не хотела никуда лететь. Моим попыткам далеко было до того, как ровно, прямо в цель посылал стрелы Але. Мне казалось, что я сейчас лопну от отчаяния.
— Ты должен знать, зачем стреляешь, — сказал Але и улыбнулся.
— Не смейся!
— Я не смеюсь.
— Нет, смеёшься!
Але посерьёзнел, почти рассердился.
— Я бы никогда не стал смеяться над тобой. Но если не знать, зачем стреляешь, никогда не попадёшь в цель.
— Не понимаю, о чём ты. — Я торопливо провёл ладонью по лицу, не зная, слёзы ли щекочут мне лицо или нет. Но если слёзы, то я их вытру! Я их не звал!
Але сел на камень, попросил меня сесть рядом и стал объяснять. Когда он стреляет, то всегда знает зачем. Если он стреляет в крякву или зайца — то чтобы утолить голод. Если в волка — то чтобы волк не разорвал его на тысячу кусков.
У меня округлились глаза.
— Ты правда убил волка?
Але кивнул. В тот год стояла долгая и очень холодная зима, и однажды Але наткнулся в лесу на волка.
— Я убил его не затем, чтобы съесть, но чтобы меня не съели самого. Волк изголодался. — Але подумал, подыскивая слова. — И то, что я убиваю ради себя, уравнивает меня с лесными хищниками, верно?
— Угу.
— Но… но есть, наверное, что-то, что отличает нас, людей, от зверей.
— И что?
— Вспомни пословицу, про которую я рассказывал. Я про неё немного знаю — только что она очень старая. Мне кажется, в нас, людях, во все времена была особая сила: желание делать добро.
— Но… что это значит? Звучит как-то сложно.
— А по-моему, всё очень просто. Мне кажется, смысл в том, чтобы о других думать больше, чем о себе. Думать о маленьких и слабых. О том, что маленьким и слабым надо помогать, даже если ничего от этого не приобретёшь. Но ты ведь и так это знаешь.
— Да? — спросил я.
Але улыбнулся:
— Когда ты говорил о младшем брате, Сем, у меня на душе потеплело. Когда ты рассказывал, как пытался заботиться о нём.
Я почувствовал, что краснею. Лицо обжигало, даже кожу на голове — так я себя презирал. Ведь правда была не в том, что я старался заботиться. Правда была в том, что мне не хватило смелости. Когда Тюра била Иммера в тот вечер, я молча смотрел, как она его бьёт. Я трус, и Иммер это понял. Вот и трещина, которая прошла между нами. И звери из замка Индры тут не виноваты.
Але взглянул мне в глаза:
— Выпрямись, слышишь? И учись стрелять дальше.
Я помотал головой. Теперь-то я понимал, почему мои стрелы не летят в цель. Я стрелял только потому, что хотел, чтобы Але считал меня хорошим. Но если ты в глубине души знаешь про себя, что ты ничтожество, то уже не важно, как туго ты натягиваешь тетиву. Я отшвырнул лук.
— Что ты делаешь?
Я снял колчан и отправил его следом за луком.
— Мне не нужны ни лук, ни стрелы, — сказал я.
— Лук и стрелы нужны каждому.
Я усмехнулся. Вот умора. Подумать только: Але столько знает и столькому меня научил — а есть вещи, ему неизвестные.
— А вот и нет, — сказал я. — Нашему лесничему ни лук, ни стрелы не нужны.
— Вашему лесничему?..
— Угу. Он свою добычу не стрелами убивает.
— А как?
— Одним ударом.
Але сощурил глаза, словно пытаясь разобрать, не выдумываю ли я.
— Какой странный лесничий, — сказал он.
