Наконец — уже в сумерках — труд был окончен. Простоквашу, которая с мычанием топталась по двору, выгнали на свободу. Гримбарт рыдал во весь голос. Потом он выпустил Козицу с Несушкой и снова заплакал. Брунхильда и Рыжий Хвост пытались его утешить, а Чернокрыс изрёк:
— Хоть управились наконец. Я просто валюсь от усталости. — Он звучно зевнул. — Послушайте, вы сумеете закончить работу без меня? Я еле на лапах держусь. Мне надо поспать.
Заныла, открываясь, дверь замка.
— И смотрите, работайте на совесть! — строго произнёс крыс. — Все обломки до единого вернуть к воротам, и баста!
Дверь с лязганьем закрылась. Чернокрыс удалился.
Все остальные, похоже, опустились на лавку, стоявшую возле хлева. Во всяком случае, звук был такой, как будто они сели. Гримбарт снова заплакал.
— Ну-ну, — сказала Брунхильда. — Что тебе ещё оставалось? Не огорчайся так, лучше подумай, как славно они заживут в лесу.
— Потому что в лесу нет башмаков, которые могут застрять в животе, — подхватила Рыжий Хвост.
— Правильно, — согласилась Брунхильда. — В лесу нет башмаков, которые могут застрять в животе.
Все немного помолчали, и Рыжий Хвост опять заговорила:
— Зато в лесу есть подушки, и уж они-то в животе застревают ещё как. Со мной такое один раз было, давно уже. Ещё до того, как Индра нас заколдовала. Но я всё помню, как вчера. Мама выставила меня из норы: ей больше не хотелось обо мне заботиться. Я ужасно проголодалась и вдруг вижу: на земле лежит подушечка. Такая белая! Я как прыгнула, как вцепилась в неё — только перья полетели. Я её съела, а потом у меня из-за неё ве-е-есь живот забился. Я тогда чуть не померла.
Снова тишина. Наконец Брунхильда вздохнула.
— О-хо-хо… Ну что ж, пора приниматься за баррикаду. Ох, спинка моя. Мы и до рассвета не управимся.
После недолгого молчания Гримбарт сказал:
— Ну его к чёрту с его баррикадой.
— Что-что? — потрясённо переспросила Брунхильда.
— Ну его к чёрту с его баррикадой, — повторил Гримбарт громче.
— Что ты, ополоумел? — зашипела Брунхильда. — Одумайся, мой хороший.
Но Гримбарт, похоже, не собирался одумываться.
— Кто в замке главный? — спросил он.
— Индра, конечно.
— Вот именно, — сказал Гримбарт. — Вот и-мен-но! А Индра сказала, что не собирается беспокоиться из-за Тьодольва. Она сказала, что Тьодольв — самый трусливый медведь в мире. Вот так вот она и сказала.
— Так-то оно так, но…
— Чернокрыс нас запугивает, а мы слушаемся! — зашипел Гримбарт. — Он, подлец, даже не попрощался с Простоквашей. А сыр все эти годы ел! Ел так, что за ушами трещало!
— Да уж, сыра он съел немало, — согласилась Брунхильда.
— Надутый, бессердечный сырожор, который знай распоряжается другими, — проворчал Гримбарт. — Хочет баррикаду — пусть сам её и строит! Завтра же скажу ему, пусть только проснётся.
— Вправду скажешь? — В голосе Брунхильды прозвучали ужас и восхищение разом.
— Обязательно скажу. А теперь и нам пора спать.
— Вот и правильно, мой хороший, — сказала Брунхильда. — Идёмте спать. А ты, Рыжий Хвост… надеюсь, тебе хватит ума оставаться в кровати.
— Я тоже надеюсь! — пылко согласилась Рыжий Хвост. — Так надеюсь, что вот-вот лопну!
— Повтори-ка, Рыжий Хвост: мне нельзя убегать в лес. Я должна бросить игры в лису.
— Мне нельзя убегать в лес. Я должна бросить игры в лису.
— Очень хорошо, — одобрила Брунхильда. — А теперь марш в кровать!
— Эй, — позвал я. — Подождите!
— Что это? — насторожился Гримбарт.
— По-моему, Сем. Он же сидит в погребе, — напомнила Брунхильда.
— Ах да, я и забыл. — Кажется, Гримбарту показалось забавным, что я сижу в погребе.
— Может, подойдёте? — попросил я. — Ненадолго. Пожалуйста!
— Чего ему надо? — спросил Гримбарт.
— Чтобы мы подошли.
Какое-то время звери медлили. Потом их шаги послышались ближе, и вот я уже различил сквозь щели в крышке погреба их морды.
— Как ты там? — спросила Рыжий Хвост.
— Не очень. — Я изо всех сил старался не заплакать. — Очень не очень. Может, вы меня выпустите?
Брунхильда рассмеялась, словно заквохтала.
— С чего это нам тебе помогать?
— Мы же друзья! — сказал я.
— Были друзьями, — язвительно заметила Брунхильда. — Пока ты не попытался увести от нас Иммера. Я-то понимаю, что ты хотел его себе забрать, негодный мальчишка.
— И тебе всё равно, что с ним будет? — спросил я.
Брунхильда подумала и ответила: да, ей всё равно, что будет с Иммером, так что и говорить не о чем. Её волнует только свобода, которую все они скоро обретут.
— Ну а ты, Гримбарт? — сказал я. — Ты же знаешь, что такое сострадание?
— Знаю, — согласился Гримбарт. — И знаю, что оно у меня есть. Вот только если сострадания всего-навсего сколько-то процентов, то на корову, козу и курицу его хватит, а на мальчика уже нет.
Я с отчаянием вздохнул и перевёл взгляд на жёлтые глаза горничной, наблюдавшие за мной через щели в крышке погреба.
— Рыжий Хвост! Тебе же так нравилось играть с Иммером! Он всегда заступался за тебя. Рыжий Хвост! Он даже помог тебе выбраться из погреба, иначе ты утонула бы.
— Да-а, — словно в дрёме, протянула Рыжий Хвост — бездумно, как всегда. — Он мне помог.
— Ты же понимаешь, Рыжий Хвост, что Иммер не хочет умирать? Понимаешь?
