Черти дружно ответили: «Мы повинуемся!» – схватили железные бичи и начали хлестать двух старых лошадей без всякой пощады и милосердия. Удары сыпались дождём со всех сторон. Бичи со свистом разрезали ветер, сдирая шкуры, ломая кости. А эти старые клячи – его отец и мать, превращённые в скотов, – дергаясь всем телом от боли, с глазами, полными кровавых слёз, испускали ржание, похожее на стоны. Не было сил глядеть на это…
– Ну что! Всё ещё не сознаёшься?
Царь Яньло велел чертям на минуту опустить железные бичи и вновь потребовал ответа от Ду Цзы-чуня. А в это время обе старые лошади, с перешибленными костями, с ободранными боками, свалились перед лестницей и лежали там при последнем издыхании.
Ду Цзы-чунь был вне себя от горя, но, вспомнив наказ старика, крепко зажмурил глаза. И вдруг до его ушей почти беззвучно донёсся тихий голос:
– Не тревожься о нас. Что бы с нами ни случилось, лишь бы ты был счастлив. Это для нас высшая радость. Пусть грозится владыка преисподней, не отвечай ему, если так надо…
О, это был хорошо знакомый нежный голос его матери! Ду Цзы-чунь невольно открыл глаза. Одна из лошадей, бессильно лежавших на земле, грустно и пристально глядела ему в лицо. Его мать посреди нестерпимых мук была полна сочувствия к сыну и совсем не сердилась за то, что из-за него черти хлещут её железными бичами. Низкие люди, бывало, льстили ему, когда он был богачом, и отворачивались от него, когда он становился нищим. А здесь – какая прекрасная доброта! Какая чудесная стойкость! Ду Цзы-чунь забыл все предостережения старика. Бегом, чуть не падая с ног, бросился он к полумёртвой лошади, обеими руками обнял её за шею и, ручьём проливая слёзы, громко закричал: «Матушка!»
При звуке собственного голоса Ду Цзы-чунь вдруг очнулся. Он по-прежнему стоял у Западных ворот Лояна, залитых сиянием вечернего солнца. Подёрнутое весенней дымкой небо, тонкий трёхдневный месяц, непрерывный поток людей и повозок – всё было таким же, как тогда, когда он не полетел ещё на гору Эмэй-шань.
– Ну что? Разве ты годишься мне в ученики? Разве можешь быть даосом-отшельником? – сказал с усмешкой старик, на один глаз кривой, на другой глаз косой.
– Не могу. Не могу. И очень рад, что не могу. – Ду Цзы-чунь, с лицом, ещё мокрым от слёз, крепко сжал руку старику. – Да пусть бы даже я стал магом-отшельником! Разве можно молчать, когда перед Дворцом бесчисленных душ хлещут бичами твоих отца и мать?
– Если б ты промолчал, знай, я бы убил тебя на месте! Даосом-отшельником тебе не бывать, это ты понял. Богачом быть тебе опротивело. Кем же теперь ты хочешь стать?
– Кем угодно, лишь бы жить честно, по-человечески.
Голос Ду Цзы-чуня звучал, как никогда раньше, светло и радостно.
– Не забывай же своих слов. Прощай, мы с тобой больше не встретимся.
Те Гуан-цзы пошёл было прочь с этими словами, но вдруг остановился и повернулся к Ду Цзы-чуню:
– О-о, к счастью, вспомнил! Есть у меня маленький домик на южном склоне горы Тайшань. Дарю тебе этот домик вместе с полем. Ступай туда и поселись там. Как раз теперь персики в полном цвету, – весело добавил он.
Облитая лучами щедрого летнего солнца, паучиха притаилась в глубине красной розы и о чём-то думала.
Неожиданно на цветок с жужжанием опустилась пчела. Паучиха мгновенно впилась в неё взглядом. В тихом полуденном воздухе ещё плыло, затухая, тихое жужжание.
Паучиха бесшумно поползла вверх. Пчела, обсыпанная цветочной пыльцой, погрузила свой хоботок в нектар, скопившийся у основания пестика.
Прошло несколько секунд мучительной тишины. На лепесток красной розы за спиной опьяневшей от нектара пчелы медленно выползла паучиха. И тут же стремительно бросилась на неё. Бешено заработав крыльями, пчела делала отчаянные попытки ужалить врага. Пыльца, покрывшая её крылья, плясала в лучах яркого солнца. Но паучиха не разжимала челюстей.
Сражение было коротким.
Крылья сразу же перестали слушаться пчелу. Потом у неё отнялись лапки. Последним несколько раз конвульсивно дёрнулся вверх длинный хоботок. Это был конец трагедии. Конец ужасной трагедии, под стать смерти человека. Спустя секунду пчела, вытянув хоботок, лежала в глубине красной розы. Её крылья и лапки были обсыпаны душистой пыльцой…
Паучиха, не шевелясь, бесшумно высасывала кровь пчелы.
Не ведающие стыда солнечные лучи, нарушая вновь вернувшееся к розе безмолвие, освещали победно-самодовольную паучиху, убившую пчелу. Брюшко точно серый атлас, похожие на чёрные бусинки глаза, сухие, с безобразными суставами, будто поражённые проказой лапки – паучиха, воплощение зла, кровожадно восседала на мёртвой пчеле.
Такая же до предела жестокая драма повторялась неоднократно и впоследствии. А красная роза, ничего не подозревая, день за днём лила в знойной духоте одуряющий аромат…
