И вот однажды в полдень паучиха, будто вспомнив о чём-то, побежала между листьями и цветами розового куста и добралась до конца тоненькой веточки. Там, издавая сладковатый запах, засыхал бутон, лепестки которого скрутила жара. Паучиха начала проворно сновать между ним и веточкой. И скоро бесчисленные блестящие нити заткали полуувядший бутон и обвили кончик веточки.
Через некоторое время на летнем солнце до боли в глазах засверкал белизной будто сотканный из шёлка кокон.
Соткав кокон, паучиха отложила на дно этого хрупкого мешочка бесчисленное множество яиц. Отверстие мешочка она заткала толстыми нитями и, усевшись на эту подстилку, натянула тонкий полог, соорудив ещё один купол. Полог отгородил жестокую серую паучиху от синего полуденного неба. А паучиха, отложившая яйца, распластав исхудалое тело в своих белоснежных покоях, забыв и о розе, и о солнце, и о жужжании пчелы, лежала неподвижно, погружённая в думы.
Прошло несколько недель.
В коконе, сотканном паучихой, начали просыпаться новые жизни, дремавшие в бесчисленных яйцах. Первой заметила это одряхлевшая паучиха-мать, которая лежала в своих белоснежных покоях, не позволяя себе даже есть. Паук, почувствовав под подстилкой нарождение новой жизни, с трудом подполз и прогрыз кокон, в котором укрывалась мать с детьми. Бесчисленные паучата битком набили белоснежные покои. Или, лучше сказать, сама подстилка задвигалась, превратившись в неисчислимое множество крупинок.
Паучки сразу же пролезли через окошечко купола и рассеялись по веткам розы, залитой солнцем и обдуваемой ветром. Одни из них толклись на обжигающе горячих листьях. Другие, как до этого их родители, нырнули в цветы, полные нектара. Третьи – между ветками розы, прочерчивающими вдоль и поперёк синее небо, стали ткать нити, такие тонкие, что их даже невозможно было различить глазом. Если бы роза не была нема, то в этот ясный летний день она, несомненно, горестно заплакала бы тонким голоском, и показалось бы, что это поёт от ветра висящая на её ветвях крохотная скрипка.
А в это время у окошечка в куполе исхудавшая, как тень, сидела в одиночестве паучиха-мать, не выказывая ни малейшего желания даже пошевелить лапками. Безмолвие белоснежных покоев, запах увядшего бутона розы – под тонким пологом, где соединились воедино родильная комната и могила, паучиха, произведя на свет бесчисленных паучат, с сознанием беспредельной радости матери, выполнившей своё небесное предназначение, приняла смерть. Приняла смерть жившая в разгар лета и воплощающая зло женщина, которая убила пчелу.
Дождливый день. Ёити, окончивший в этом году среднюю школу, сидит, низко склонившись над столом, в своей комнате на втором этаже и сочиняет стихотворение в стиле Китахары Хакусю. Вдруг до него доносится оклик отца. Ёити поспешно оборачивается, не забывая при этом спрятать стихотворение под лежащий рядом словарь. К счастью, отец, Кэндзо, как был, в летнем пальто, останавливается на тёмной лестнице, и Ёити видна лишь верхняя часть его тела.
– Состояние у О-Рицу довольно тяжёлое, так что пошли телеграмму Синтаро.
– Неужели она так плоха? – Ёити произнёс неожиданно громко.
– Да нет, она ещё достаточно крепка, и надеюсь, ничего непредвиденного не случится, но Синтаро – ему всё же надо бы…
Ёити перебил отца:
– А что говорит Тодзава-сан?
– Язва двенадцатиперстной кишки. Беспокоиться, говорит, особенно нечего, но всё же…
Кэндзо старается не смотреть Ёити в глаза.
– Но всё же я пригласил на завтра профессора Тамимуру. Тодзава-сан порекомендовал… В общем, прошу тебя дать телеграмму Синтаро. Ты ведь знаешь его адрес.
– Да, знаю… Ты уходишь?
– Мне надо в банк… О-о, кажется, тётушка Асакава пожаловала.
Отец ушёл. Ёити показалось, что шум дождя за окном усилился. Мешкать нельзя – это он отчётливо сознавал. Встав из-за стола, он быстро сбежал по лестнице, держась рукой за медные перила.
По обеим сторонам лестницы тянулись полки, забитые картонными коробками с образцами трикотажа, – это был большой оптовый магазин. У выхода Кэндзо в соломенной шляпе уже всовывал ноги в гэта, стоявшие у порога.
– Господин, звонят с фабрики. Просят узнать, будете ли вы сегодня у них… – обратился к Кэндзо говоривший по телефону приказчик в тот момент, когда в магазин спустился Ёити. Остальные приказчики, человек пять, кто у сейфа, кто у алтаря, с почтением провожая хозяина, не могли дождаться, когда наконец он уйдёт, – нетерпение было написано на их лицах.
– Сегодня не смогу. Скажи, что буду завтра.
И Кэндзо, будто только и ждал конца разговора, раскрыл зонт и быстро вышел на улицу. Некоторое время ещё было видно, как он шагает, отражаясь в лужах на асфальте.
– Камияма-сан здесь?
Сидевший за конторкой Ёити взглянул на одного из приказчиков.
– Нет, недавно ушёл по делам. Рё-сан, не знаешь куда?
– Камияма-сан? I don’t know[22].
Ответивший это приказчик, который уютно устроился на пороге, стал насвистывать.
