Женщина с виду моложе Тосико. Омытые дождём лучи утреннего солнца щедро заливают её полные плечи, обтянутые дорогим шёлковым кимоно, её розовое, опущенное вниз личико, нежный пушок над пухлой губкой.
Время между десятью и одиннадцатью утра в гостинице – самое тихое. В это время постояльцы – и те, кто приехал по торговым делам, и туристы – обычно покидают гостиницу. Живущие в гостинице служащие тоже возвращаются только к вечеру. И в бесконечно длинных гостиничных коридорах лишь изредка раздаются шаги горничных в мягких комнатных туфлях.
Как раз в этот час в конце коридора, куда выходила открытая дверь комнаты, послышались шаги и тенью промелькнула горничная лет сорока, неся поднос с чайной посудой. Если бы её не позвали, она, возможно, прошла бы, не заметив сидевшей у окна женщины. Но женщина, увидев горничную, приветливо её окликнула:
– О-Киё-сан!
Поклонившись, горничная подошла к окну:
– О, вы настоящая труженица… Как мальчуган?
– Как мой молодой господин? Молодой господин сейчас спит.
Перестав вязать, женщина по-детски улыбнулась:
– Кстати, О-Киё-сан…
– Что-нибудь случилось? У вас такой озабоченный вид.
Горничная в накрахмаленном фартуке, сверкавшем в лучах солнца, улыбнулась своими тёмными глазами.
– Наш сосед Номура-сан… кажется, Номура-сан, а его жена?
– Номура Тосико.
– Тосико-сан? Значит, её зовут так же, как меня. Они уже съехали?
– Нет, проживут ещё дней пять-шесть. А потом уедут в Уху или ещё куда…
– Странно, я недавно проходила мимо их комнаты – там никто не живёт.
– Совершенно верно, вчера они неожиданно переехали на третий этаж.
– А-а.
Женщина задумчиво опустила своё круглое личико.
– Это, кажется, у них… Сразу же после приезда, в тот же день умер ребёнок, да?
– Да. К великому сожалению. Как только он заболел, они отвезли его в больницу, но…
– Значит, он умер в больнице? Вот почему я ничего не знала.
На лбу, прикрытом прядью волос, пролегли горестные морщинки. Но тут же лицо её снова озарилось радостной улыбкой и взгляд стал беспечным.
– Ты мне больше не нужна. Может, зайдёшь к ним?
– Ну вот ещё! – Горничная рассмеялась. – Если будете так говорить, когда позвонят из заведения Цутиная, я тут же тайком позову господина.
– Ну и хорошо. Иди быстрее. А то чай остынет.
Когда горничная исчезла, женщина, тихо напевая, снова принялась за вязание.
Время между десятью и одиннадцатью утра в гостинице – самое тихое. Именно в этот час горничные выбрасывают из ваз, стоящих в каждом номере, увядшие цветы. А бой начищает медные перила лестницы. Воцарившуюся в гостинице тишину нарушает лишь шум уличного движения, врывающийся через открытые окна вместе с солнечными лучами.
С колен женщины соскользнул клубок шерсти. Оставляя за собой красную полоску, он, упруго подскакивая, выкатился в коридор, но кто-то, как раз проходивший там, поднял его.
– Большое спасибо.
Женщина встала со стула и застенчиво поклонилась. Подняв глаза, она увидела худощавую женщину из соседнего номера, о которой только что говорила с горничной.
– Пожалуйста.
Клубок перешёл из тонких пальцев в белоснежные пальцы, держащие спицы.
– Какая здесь жара!
Войдя в комнату, Тосико прищурилась от слепящего света.
– Да, даже когда я вяжу, и то приходится прикрывать глаза.
Глядя друг на друга, женщины безмятежно улыбались.
– Какие миленькие носочки!
Голос Тосико звучал спокойно. Но, услышав эти слова, женщина невольно отвела глаза.
– Целых два года не вязала и вот снова взялась за спицы. Некуда девать свободное время.
– А я, даже когда у меня есть свободное время, всё равно ленюсь, ничего не делаю.
Женщина бросила вязанье на стул и понимающе улыбнулась. Слова Тосико, на первый взгляд такие невинные, причинили ей боль.
– Ваш мальчик… я не ошиблась, мальчик? Сколько ему?
Проводя рукой по волосам, Тосико пристально смотрела на женщину. Плач ребёнка, доносившийся из соседней комнаты, ещё вчера невыносимый для Тосико, не вызывал в ней сейчас ничего, кроме любопытства. При этом она отчётливо сознавала, что, удовлетворив любопытство, снова начнёт страдать. Может быть, она была загипнотизирована своим страданием, как зверёк, замирающий перед коброй? Или это больная психика вынудила её упиваться своим страданием, как упивается подчас болью раненый, когда бередят его рану.
– Только в мае родился.
Ответив, женщина умолкла. Но тут же подняла глаза и продолжала с участием:
– Я слышала, у вас большое горе?
Глаза Тосико повлажнели, она попыталась улыбнуться.
– Да, он заболел пневмонией – всё это было как во сне.
– Действительно, ужасное несчастье. Даже не знаю, как вас утешить. – В глазах женщины блеснули слёзы. – Если бы у меня случилось такое, просто не представляю, что бы со мной было.
– Сначала я убивалась, а потом немного успокоилась, что поделаешь?
Обе матери грустно смотрели на солнечные лучи.
– Ветры здесь страшные.
Женщина задумчиво продолжала прерванный разговор:
– А как хорошо на родине. Такой неустойчивой погоды, как здесь, никогда не бывает.
– Я приехала совсем недавно и ещё ничего не знаю, но, говорят, дожди здесь проливные.
– В этом году их особенно много… Ой, кажется, плачет.
