– Впервые я увидел Дзидзю… – размышлял Хэйтю, – впервые я увидел Дзидзю, действительно, когда же это было? Да, конечно, я тогда сказал, что собираюсь посетить дворец, чтобы поклониться богу Инари, значит, это было в день хацуума, то есть в начале февраля. Та женщина как раз садилась в коляску, а я проходил мимо, вот тогда-то это и произошло. На миг перед моими глазами промелькнуло прикрытое веером лицо, на ней было фиолетовое верхнее кимоно, под которым два других – цвета розовой сливы и желтовато-зелёное, – женщина была невыразимо прекрасна. Она как раз садилась в коляску и, придерживая рукой подол юбки, изящно наклонилась – я был буквально потрясён. В резиденции министра двора было очень много женщин, но ни одна из них не могла сравниться с ней. Хоть я и говорю, что Хэйтю влюбился…
Лицо Хэйтю стало немного серьёзнее.
– Но влюбился ли я на самом деле? Если скажу, что влюбился, то, возможно, и влюбился, если скажу, что не влюбился, то… но, если представить себе такое, окончательно запутаешься, нет, скорее всего влюбился. Разумеется, это моё личное дело, и как бы я ни был влюблён в Дзидзю, голова у меня не закружится. Когда-то ходили слухи о Норидзанэ и Дзидзю, говорили, будто слышали, что у неё, к сожалению, слишком редкие волосы, да и сам Норидзанэ сразу же обратил на это внимание. Норидзанэ и другим её мужчинам разрешалось, кажется, немного поиграть на флейте, но в день, когда они заговаривали о чувственных наслаждениях… нет, не буду касаться этого. Сейчас мне бы хотелось думать только о Дзидзю и поэтому… но если немного коснуться охватившего меня страстного желания, оно родилось от невыразимой грусти, написанной на её лице. Если говорить только об этой грусти, то следует заметить, что в ней была изысканность под стать той, которую можно видеть на старинных гравюрах, но её грусть походила на бессердечность, была в чём-то удивительно спокойной. В общем, всё это указывало на то, что полагаться на Дзидзю было нельзя. Но такое её лицо, как ни странно, обманывало людей, влекло их к ней. Оно не было белым, но и смуглым его нельзя было назвать, скорее янтарным. Всякий раз, когда я видел эту женщину, она была ослепительна, восторгаясь Дзидзю, хотелось заключить её в свои объятия. Она действительно знала какой-то удивительный секрет, неведомый ни одной женщине…
Хэйтю, поправляя хакама на коленях, рассеянно смотрел на небо над карнизом. Сквозь махровые грозди цветов сакуры проглядывало голубое небо…
– И всё же то, что я не получил ни одного ответа на все свои любовные послания, говорит о её упрямстве, но всему же должна быть мера. После третьего письма любая женщина склонялась передо мной. Ни одной из них, даже самой упорной, мне не приходилось писать больше пяти любовных писем. Дочь ваятеля будд Эгэна сдалась после первого же стихотворения. Причём стихотворение это сочинил не я. А кто же? Да-да, его сочинил Ёсискэ. Стихотворение в самом деле написал Ёсискэ, и оно, как говорили, ни в коем случае не было обращено к невинной девушке, но, если бы даже это стихотворение сочинил я сам, особенно гордиться им не приходилось, поскольку Дзидзю всё равно бы мне не ответила. Но я не терял надежды, что рано или поздно она обязательно ответит, а уж если ответит, то мы встретимся. Если встретимся, произойдёт большой переполох. И уж когда он произойдёт… я просто носом его чую. Всё же существует такая вещь, как репутация. Ведь за один лишь месяц я написал Дзидзю чуть ли не двадцать любовных посланий, и ни одного письма в ответ. В своих посланиях я следую принятым в таких случаях стилям, но рано или поздно и они исчерпываются, мои письма не оставляют никакого следа. Однако в сегодняшнем своём послании я попросил: «Напиши хоть словечко – «прочла», – и надеюсь, что на этот раз ответ придёт». Неужели не придёт? Если и сегодня его не будет… ничего, я останусь непреклонным, безвольным меня не назовёшь. Ещё в древности лиса из дворца Буракуин превращалась в женщину, но мне кажется, что, скорее всего, наоборот, женщина превращалась в лису. Такая же лиса, лиса с крутой дороги под Нарой, превращалась в огромную криптомерию обхвата в три. Лиса из Саги превращалась в коляску, запряжённую волом. Лиса у реки Каягава превращалась в девочек. Лиса из персикового сада превращалась в огромный пруд – в общем, о лисах можно говорить что угодно. Да, так о чём же я думал?
Продолжая смотреть на небо, Хэйтю подавил зевок. В лучах солнца, пробивавшихся сквозь цветы сакуры, в которых утонул карниз, временами мелькало что-то белое. Где-то ворковали голуби.
