Уж так мне неловко было слушать, хоть и тайком, как поносят моего господина. Но выходить к ним, подумала я, совсем ни к чему. Я ведь лет пять назад служила у прежней госпожи, и если бы она увидела меня, наверно, рассердилась бы ещё больше. Случись такое, было бы ещё хуже, и я решила не высовывать носа из-за фусума, пока старая госпожа не наругается всласть и не уйдёт.
А потом, когда та ушла, госпожа говорит мне: «Бабушка, только что сюда приходила супруга господина Макино. Пришла и слова плохого мне не сказала, какой же она хороший человек». А потом со смехом говорит: «Жаль, с головой у неё неладно. Она сказала, что скоро весь Токио превратится в лес».
Тоска О-Рэн нисколько не рассеялась и после того, как вскоре, в начале февраля, она переселилась в просторный дом на улице Мацуи в том же районе Хондзё. Целые дни она проводила в одиночестве, в столовой, слушая, как булькает в чайнике вода, и даже со служанкой не разговаривала.
Не прошло и недели после переезда в новый дом, как однажды вечером нагрянул Тамия, где-то уже изрядно выпивший. Только что севший за стол Макино, увидев собутыльника, тут же протянул ему стоявшую рядом чашечку сакэ. Прежде чем взять её, Тамия вынул из-за пазухи, откуда выглядывала рубаха, банку консервов. Когда О-Рэн наполняла сакэ его чашечку, он сказал:
– Это подарок. Госпожа О-Рэн, это тебе подарок.
– Какие же это консервы?
Макино, пока О-Рэн благодарила Тамию, взяв банку, стал её рассматривать.
– Взгляни на этикетку. Морской котик. Консервы из морского котика… Я слыхал, что у тебя меланхолия, потому-то и преподнёс эти консервы. Они очень помогают до родов, после родов, от женских болезней… Это я слышал от одного моего приятеля. Он-то и начал их выпускать.
Облизывая губы, Тамия переводил взгляд с О-Рэн на Макино.
– Постой, разве морского котика едят?
Слова Макино вызвали у О-Рэн вымученную улыбку, чуть тронувшую уголки рта. Но Тамия, размахивая руками, стал с жаром говорить:
– Едят. Разумеется, едят… Правда, О-Рэн? Морские котики – интересные звери – стоит появиться самцу, и около него сразу же скапливается до сотни самок. Среди людей такое тоже встречается – возьмём, к примеру, Макино-сана. Он и лицом похож на котика. В этом всё дело. Так что давайте выпьем за Макино-сана… бедного Макино-сана.
– Ну что ты болтаешь!
Макино невольно улыбнулся, правда не очень весело.
– Стоит появиться самцу… Послушай, Макино-сан, действительно, котики на тебя здорово похожи.
Тамия – на его слегка изрытом оспой лице появилась широкая улыбка – продолжал как ни в чём не бывало:
– Как раз сегодня я услышал от своего приятеля… от того, который выпускает эти консервы, что когда самцы этих самых морских котиков дерутся за самок… Ну хватит об этом, чем говорить о морских котиках, я лучше попрошу О-Рэн, чтобы она сегодня предстала перед нами в своём прежнем виде. Согласна? О-Рэн-сан. Сейчас мы называем её О-Рэн-сан, но ведь это имя было придумано, чтобы укрыться от жизни. А теперь пусть она примет своё настоящее имя. Ведь О-Рэн-сан…
– Постой, постой, так как же это они дерутся за самок? Ты сначала об этом расскажи.
Макино, забеспокоившись, постарался уйти от опасной темы. Но результат, против его ожидания, получился обратный.
– Как дерутся за самок? Дерутся жестоко. Но зато честно и открыто. По крайней мере, не получишь удара из-за угла, на который ты способен. Прости меня за откровенность. Я всё болтаю, всё болтаю, а пора бы замолчать… О-Рэн-сан, прошу тебя, выпей чашечку.
Под злобным взглядом побледневшего Макино Тамия, чтобы выйти из затруднительного положения, протянул чашечку с сакэ О-Рэн. Но возмущённая О-Рэн, пристально глядя на Тамию, не взяла её.
В ту ночь О-Рэн встала с постели в четвёртом часу. Выйдя из спальни на втором этаже и спустившись по лестнице, она ощупью добралась до туалетного столика. И вынула из ящика футляр с бритвой.
– Макино. Сволочь Макино.
Шепча это, О-Рэн вынула бритву из футляра. Едва ощутимо запахло бритвой, остро наточенной бритвой.
Сердце её вдруг всколыхнула бешеная злоба. Злоба, вспыхнувшая в О-Рэн ещё в то время, когда бессердечная мачеха опустилась до такой низости, что заставила О-Рэн себя продавать. Злоба, скрытая жизнью последних лет, – так скрывают морщины под белилами.
– Макино. Чёрт. Лучше не видеть больше белого света…
О-Рэн обернула бритву рукавом своего яркого нижнего кимоно и встала у туалетного столика. Вдруг она услышала тихий голос:
– Не делай этого. Не делай.
Она невольно затаила дыханье. Видимо, приняв за голос тиканье часов, отсчитывавших в темноте секунды.
– Не делай этого. Не делай. Не делай.
Когда она взбегала по лестнице, голос догнал её. Остановившись, она стала всматриваться во тьму столовой.
– Кто здесь?
– Я. Я. Я.
Голос, несомненно, принадлежал кому-то из её добрых друзей.
– Исси-сан?
– Да, это я.
– Мы давно не виделись. Где же ты?
О-Рэн, точно всё это происходило днём, села у жаровни.
– Не делай этого. Не делай.
Голос, не отвечая на её вопрос, без конца повторял одно и то же.
– Даже ты удерживаешь меня? Но разве не лучше умереть?
– Не делай этого. Он жив. Жив.
– Кто?
