Хотя я и сказала: «разговаривала с ней», – на самом деле говорила, конечно, одна госпожа, и до глубокой ночи слышался её голос, представляете? Потом стало чудиться, будто собака отвечает ей человеческим голосом, так страшно было! А однажды вот что случилось: в тот день дул сильный северо-западный ветер, меня посылали по делам, и когда я вернулась домой, – кстати, посылали меня к гадателю, который жил поблизости, чтобы он посмотрел больную собаку, – так вот, меня посылали по делам, и когда я вернулась домой, в гостиной – сёдзи ужас как дребезжали – слышался голос госпожи. Я подумала, что пришёл господин, и заглянула в щёлку между сёдзи, а там ни души – одна госпожа. Вдобавок тучи, которые гнал ветер, скрыли солнце, госпожа с собакой на коленях становилась то светлой, то тёмной. Представляете? Сколько лет живу на свете, а такого страха ещё не доводилось переживать.
Когда собака подохла, госпожа так убивалась, а у меня, по правде говоря, камень с души свалился. И не только я обрадовалась, хотя мне одной приходилось каждый день убирать за собакой. Господин тоже, когда услыхал, что собака подохла, ухмыльнулся: избавились наконец от обузы. Как подохла собака? Пока мы с госпожой ещё спали, она доползла до туалетного столика, её вырвало чем-то зелёным, тут она и подохла. С полмесяца пролежала неподвижно у жаровни вроде бы в беспамятстве, и вот пожалуйста…
Как раз в тот день, когда О-Рэн должна была идти на рынок Ягэмбори, она увидела у туалетного столика бездыханную собаку. Собака, как и рассказывала служанка, лежала в зелёной рвоте. О-Рэн давно уже была готова к её смерти. С прежней собакой она с живой рассталась навсегда, с этой рассталась навсегда с мёртвой. Возможно, ей не суждено было иметь собаку… Эта мысль вселила в сердце О-Рэн тихое отчаяние.
О-Рэн присела у туалетного столика и без всякого выражения взглянула на мёртвую собаку. Потом подняла глаза и посмотрела в холодное зеркало. В зеркале вместе с ней отражалась и лежавшая на циновке собака. Пристально всмотревшись в её отражение, О-Рэн, будто у неё закружилась голова, вдруг прикрыла лицо руками. И тихо вскрикнула.
Нос у собаки из чёрного стал вдруг коричневым.
Новый год в доме содержанки был грустным. Хотя к воротам и был прикреплён бамбук, а в гостиной стоял столик с разложенными на нём символами счастья и долголетия, О-Рэн в одиночестве сидела у жаровни, рассеянно глядя, как бледнеет разлитый на сёдзи солнечный свет.
С тех пор как не стало собаки, на неё по вечерам часто нападала тоска. В такие минуты О-Рэн с грустью думала не только о собаке, но и о том, жив или нет тот мужчина, а также о том, каково сейчас жене Макино, которую она ни разу в жизни не видела. С тех пор, видимо, она и начала страдать галлюцинациями, причём очень странными…
Однажды, когда она стала наконец засыпать, подол её ночного кимоно показался ей необычно тяжёлым, будто на нём кто-то лежал. Когда собачонка ещё была жива, она часто забиралась на одеяло… Такую же приятную тяжесть испытывала О-Рэн и сейчас. Она стремительно поднялась с подушки. Но в свете лампы, кроме клетчатого узора на ночном кимоно, ничего не увидела…
Как-то раз О-Рэн причёсывалась у туалетного столика, и вдруг за её отражением в зеркале пробежало какое-то белое существо. Не обращая внимания, она продолжала расчёсывать свои густые волосы. Белое существо пробежало снова, теперь в противоположном направлении. Не выпуская гребня из рук, О-Рэн быстро обернулась.
Но в светлой гостиной никого не было. Наверно, опять показалось, – она повернулась к зеркалу, но вскоре белое существо в третий раз пробежало за её спиной.
В другой раз О-Рэн сидела в одиночестве у жаровни, и вдруг ей послышалось, будто где-то далеко на улице её кто-то зовёт. Голос, смешанный с шуршанием листьев бамбука у ворот, послышался всего раз. Он, несомненно, принадлежал тому мужчине, который всегда, даже теперь, когда она переехала в Токио, владел её сердцем. Затаив дыхание, вся напрягшись, О-Рэн стала прислушиваться. Теперь милый ей голос слышался ближе, чем раньше. И вдруг он перешёл в лай, который принёс сюда ветер…
Однажды, неожиданно проснувшись, О-Рэн увидела в постели рядом с собой мужчину, который здесь никак не мог оказаться. Выпуклый лоб, длинные ресницы, – при свете ночника видно было, что он ни капельки не изменился. У левого глаза родинка – проверила даже это; действительно, рядом с ней лежал тот самый мужчина. О-Рэн нисколько не удивилась, сердце её забилось от радости, и она, точно желая раствориться в мужчине, крепко обняла его за шею. Но голос разбуженного мужчины, недовольно пробормотавшего что-то, несомненно, принадлежал, хоть это и было совсем неожиданно, Макино. И в этот миг О-Рэн увидела себя обнявшей за шею Макино, от которого разило водочным перегаром.
Но не только галлюцинации, реальность тоже преподнесла О-Рэн нечто такое, что привело её в смятение. Сразу же после Нового года, когда ещё не были убраны сосновые ветки, украшавшие вход, неожиданно явилась жена Макино, до которой дошли слухи о связи её мужа с О-Рэн.
