Через несколько дней Макино пришёл к О-Рэн раньше, чем обычно, и привёл с собой Тамию. Тамия, служивший приказчиком в магазине, принадлежавшем известному поставщику двора, оказывал Макино разные услуги, когда тот решил взять О-Рэн в содержанки.
– Как странно, правда? Стоило О-Рэн сделать себе такую причёску, и в ней ничего не осталось от прежней.
Макино протянул сидевшему против него Тамии чашечку сакэ, на его лицо, слегка изрытое оспой, падал яркий свет лампы.
– Послушай, Макино-сан. Причешись она как гейша или куртизанка, эта перемена не бросалась бы так резко в глаза, правда? Ведь что было, то было, никуда не денешься…
– Эй, эй, потише, служанка хоть и подслеповата, но вовсе не глухая.
Сделав такое предупреждение, Макино сам весело захихикал.
– Не важно. Она всё равно ничего не поймёт, даже если и услышит… Правда, О-Рэн-сан? Да и прошлое сейчас кажется дурным сном.
О-Рэн, не поднимая глаз, забавлялась с собакой, лежавшей у неё на коленях.
– Меня взял к себе Макино-сан, и раз уж я согласилась на это, плохо мне было бы, если бы всё сорвалось, поэтому я так волновалась, пока мы не добрались до Кобэ.
– Да, по шаткому мостку пустилась ты в путь.
– Не надо так шутить. Тайком привезти человека можно лишь раз.
Тамия выпил залпом сакэ и поморщился.
– Но всё, что есть сейчас у О-Рэн, всё это только благодаря тебе.
Макино своей пухлой рукой протянул Тамии ещё чашечку сакэ.
– Тронут твоими словами, тогда мне действительно трудно пришлось. Вдобавок наш корабль попал в жестокий шторм… Помнишь, О-Рэн-сан?
– Да, я думала, что все мы пойдём ко дну.
О-Рэн, наливая Тамии сакэ, с трудом подлаживалась под общий тон разговора. Возможно, было бы лучше, если бы корабль утонул… Ей даже такое пришло на ум.
– Ваше счастье, что всё у вас так хорошо… Но, Макино-сан, не может ли так случиться, что сейчас, когда оказалось, что теперешняя причёска очень к лицу О-Рэн-сан, она возьмёт да и снова изменит её на старую?
– Захочет изменить, пусть меняет, ничего не поделаешь.
– Ничего не поделаешь, это верно… И всё же разве она не взяла с собой ни одного старого кимоно?
– Не только кимоно, даже гребни и шпильки – всё взяла с собой как приданое. Сколько ни просил её: брось, – нет, всё взяла…
Макино пристально посмотрел в глаза О-Рэн, сидевшей у жаровни, напротив; О-Рэн, точно не слыша его слов, делала вид, будто беспокоится, как бы не остыл чайник.
– Это великолепный шанс… Как ты считаешь, О-Рэн-сан? Давай выпьем за то, чтобы как можно скорее ты стала прежней.
– Неужели и ты вспоминаешь свои прежние привязанности?
– Видишь ли, коль скоро речь зашла о прежних привязанностях, то почему бы не вспомнить таких красавиц, как, например, О-Рэн-сан…
На покрытом редкими оспинами лице Тамии, который старательно цеплял палочками картошку, появилась двусмысленная улыбка.
Когда Тамия ушёл, Макино рассказал ещё ничего не знавшей О-Рэн, что скоро он уволится из армии и станет торговцем. Как только придёт разрешение оставить службу, поставщик двора, у которого сейчас служил Тамия, возьмёт его к себе на солидное жалованье… Во всяком случае, разговор об этом был.
– Тогда лучше переехать отсюда в дом попросторнее, правда?
Макино, сморившись, улёгся прямо у жаровни и курил манильскую сигару, которую принёс в подарок Тамия.
– Зачем, и этот дом чересчур велик. Нас ведь всего двое – я и бабушка.
О-Рэн старалась побыстрее скормить прожорливой собаке остатки еды.
– Ведь тогда я тоже буду с вами.
– Но у вас же есть супруга.
– Жена? С женой я собираюсь развестись в самое ближайшее время.
И по тону, каким Макино сказал это, и по выражению его лица можно было заключить, что он не шутит, сообщая эту неожиданную весть.
– Лучше не делать зла.
– Тебя это не касается. Захочу – уйду, захочу – вернусь, это мне решать. И если поступлю плохо, то разве не я один за это в ответе?
Метнув в О-Рэн суровый взгляд, Макино отчаянно задымил сигарой. О-Рэн сидела с грустным лицом, ничего не отвечая.
– И вот белая собака заболела… да, точно, как раз на следующий день после того, как хозяин приводил господина Тамию.
Так начала рассказывать о тогдашних событиях служанка О-Рэн моему приятелю, врачу К.
– Наверно, она чем-то сильно отравилась или ещё что-то в этом роде. Сначала она целыми днями, не поднимаясь, лежала у жаровни и время от времени пачкала циновку. Госпожа, как ребёнка, любила собаку и очень заботилась о ней: поила молоком, давала лекарство. Чего тут удивляться. И хоть удивляться нечего, всё равно неприятно, верно? А когда собаке стало совсем худо, госпожа подолгу разговаривала с ней.
