В конце темной дорожки еще виднелись последние лучи солнца, которое, как красный шар, нависало над Клавервелд. Интересно, мама как-то изменилась? Касси вспоминала, как они общались последние несколько месяцев: со скандалами, да, но ведь были и приятные моменты. И во всяком случае, она знала, чего от мамы ожидать, как та на что-то реагирует. Неужели теперь будет по-другому? Касси представила, что мама вдруг станет настоящей мамой, как… как жена Фейнстры с фотографии. Такой надежной мамой, которая, надев миленькое платье, ждет тебя в прибранном доме с чашкой чая. Которую не носит где-то круглыми сутками. Которая проверяет дневник и ходит на родительские собрания. Которая каждый день отправляется в магазин и готовит ужин. Которая говорит, что она здесь главная, и лезет в твою жизнь.
«И которой я больше не буду нужна».
Касси рассеянно опустила руку на мохнатую спину Аргуса, который шел рядом.
Почему все постоянно меняется? Взять, например, Обу. Еще два месяца назад Оба стояла вот тут, направив на нее ружье, а она лежала здесь, да, где-то вон там, в грязи. В жизни ей не было так страшно, как тогда, она была так подавлена, так унижена, что ей казалось, будто она больше никогда не сможет быть счастливой. А потом они с Обой подружились. А теперь… Стоило им стать ближе, чем когда бы то ни было, Оба снова залезла в свою раковину.
Касси дошла до ограды и, сжав руками холодные чугунные прутья и закрыв глаза, пропустила через себя весь поток нахлынувших воспоминаний. У нее участилось сердцебиение, ей опять стало страшно, она почувствовала боль в ноге и, несмотря на ясную безветренную погоду, услышала шум деревьев и раскаты грома. Но через несколько минут кошмар исчез. Паника и страх ушли, как и говорил Муса, и ее сознание снова было ясным. Она открыла глаза и увидела Борхерлан, аллею, утопающую в золотистом вечернем свете. По Клавервех ехали два велосипедиста, недалеко от теннисного корта мужчина выгуливал собаку, а мимо проехала машина в сторону центра, и Касси услышала, как церковный колокол пробил десять часов.
Колокол в ее городке. Где все ее знали. Знали, что с ней случилось. Заступились за нее. Она до сих пор испытывала из-за этого странное, почти невыносимое чувство.
– Что творится у тебя внутри? – спросила Оба тем вечером, после окончания радиопередачи, когда Касси с мрачным видом забилась в угол.
Касси пожала плечами, потому что не знала ответа.
– Мне до сих пор стыдно, – это было первое, что пришло ей в голову. – И все эти люди так по-доброму ко мне отнеслись…
– Ты достойна такого отношения, милая, – сказала Оба. – И нет ничего, ровным счетом ничего, за что тебе могло бы быть стыдно.
Не выпуская прутья из рук, Касси посмотрела вдаль.
– А когда люди становятся чего-то достойны? – спросила она тогда. – Что для этого надо сделать?
Наморщив лоб, Оба задумалась над ее вопросом.
– Может, достаточно просто оставаться собой. Ты, Касси, единственная в своем роде. Вместе со всем, что делает тебя Касси, ты становишься настоящей Касси.
– И с тем, что я делаю?
– И с тем, что ты делаешь. Твое существо, твое нутро – все настоящее.
– А если я делаю что-то плохое? – продолжала Касси.
– В таком случае ты, скорее всего, сердишься или боишься, а может быть, несчастна. Что-то стерло в тебе часть тебя настоящей. Все-таки жизнь не проходит бесследно. Этому не учат, нас бросают в воду, а мы не умеем плавать. Мы учимся сами, делаем ошибки, но то, кем мы являемся внутри, – это остается. И когда мы пытаемся не повторять своих же ошибок, мы приближаемся к тому, кто мы есть. Ну, по крайней мере, я так это вижу.
– А какая твоя самая большая ошибка?
Тут Обе долго думать не понадобилось.
– То, что я отвернулась от жизни. Если бы ты не ворвалась в мою жизнь, то я бы до сих пор жила как затворница – одинокая и озлобленная.
Касси отпустила прутья. Последний раз взглянув на закат, она обернулась и пошла в сторону дома. Аргус, который все это время лежал возле нее, поднялся и пошел рядом, прижимаясь головой к ее ногам. Подойдя к дому, она ненадолго остановилась и посмотрела вверх, на большое окно, за которым спала Оба. Как затворница, одинокая и озлобленная. Настало время для серьезного разговора.
– Оба, ты изменилась, – начала Касси.
Они сидели за столом в саду и завтракали: свежие фрукты, хлеб только что из духовки, йогурт из козьего молока. Все так вкусно выглядело, что Касси засомневалась, стоит ли приступать к разговору. Но сегодня Оба опять собиралась работать, и кто знает, что она выдумала бы на этот раз. Или, может, она в очередной раз закрылась бы у себя в комнате.
– Чепуха, – фыркнула Оба. Она взяла кусок хлеба и начала раздраженно мазать его маслом.
– Никакая не чепуха, – возразила Касси. – Ты на пути к тому, чтобы снова превратиться в затворницу. Одинокую и озлобленную.
– Я, к твоему сведению, была на радио, – засмеялась Оба, но смех ее был совсем не веселым, а взгляд – и вовсе мрачным.
– Ты знаешь, о чем я.
Тишина.
– Да что с тобой такое? Почему ты не хочешь мне рассказать?
– Это неважно, – отмахнулась Оба.
