Прежде чем снова заговорить, она молча съела целый бутерброд.
– Я вдруг осознала, что через несколько дней ты вернешься домой.
– Ты же не думаешь, что после этого мы перестанем видеться?
Оба вздохнула.
– Может, так будет лучше. Может, я уже так долго сижу здесь как одинокая, озлобленная старуха, что мне уже не измениться. Я тебя разочаровала, как множество прочих взрослых в твоей жизни.
– Чушь, – ответила Касси. – И к тому же ты была другой. До поездки в Ревиль.
Оба поморщилась, как будто от этого слова ей стало больно.
– Все из-за писем?
Она кивнула, немного замешкавшись, покачала головой, вздохнула.
– Столько лжи…
– Но ты ведь даже не знаешь, что в этих письмах. Может… все не так, как ты думаешь.
– Я уже никогда не узнаю, – мрачно отчеканила Оба. Она поставила чашку на блюдце и встала, собираясь уйти. – И я не хочу об этом говорить.
Касси вдруг рассердилась:
– Тогда, черт побери, говори о чем-нибудь другом! Мы были друзьями! Я ведь тебе не лгала?
Оба передвинула чашку с блюдцем на столе и опустилась в кресло. Она удивленно и внимательно смотрела на Касси, так долго, что той стало неловко.
– В смысле, – начала лепетать Касси, – эти письма, что бы там ни было, из далекого прошлого. А все, что здесь…
Она показала на сад, на малиновые кусты, на голубое небо, постучала себя по груди.
– Все, что здесь: солнце, я, все эти вкусности, – это настоящее. Реальное. Я люблю тебя, Оба, и я здесь. Мы здесь. Вместе.
Очень-очень медленно Оба повернула голову. Она переводила взгляд с Касси на сад, с сада на стол, затем снова посмотрела на Касси. Внезапно она сказала серьезным тоном и немного хрипло:
– Ты права. Я такая свинья. Боже, какая же я свинья.
Свинья? Касси взглянула на ее худые руки, на растрепанные седые волосы, на костлявые колени под тканью слишком широких штанов.
– Ты свинья? Скажешь тоже. Только если старая коза.
Впервые за несколько дней Оба засмеялась. И это был ее обычный веселый смех.
После того утра Оба снова вернулась к живописи. Целые дни напролет она проводила у себя в мастерской, а когда наконец спускалась вниз, глаза у нее горели.
– Еще никогда не шло так здорово, – сказала как-то Оба. – Уже много лет я не работала так продуктивно. Надо бы хорошенько прибраться в мастерской, не знаю уже, куда складывать новые картины.
– Можно мне одну? – вырвалось у Касси. – А то у нас дома висит всего один жалкий постер. Я бы хотела, чтобы у меня дома на стене была какая-нибудь твоя картина, что-то настоящее, не как у всех.
К удивлению Касси, Оба пришла в полный восторг:
– О, какая чудесная идея! Выбери и возьми, что захочешь. Пойдем сейчас, пока свет так удачно падает.
Когда они поднялись, Касси начала смущенно оглядываться.
– Правда можно выбрать?
– Да, я же сказала! – Оба стояла, скрестив руки на груди, и сияла. – Не терпится узнать, что тебе понравится.
Выбор занял немало времени, так как комната была завалена картинами. В итоге Касси отметила семь работ. Все они были как-то связаны с садом, домом и лесом.
– У тебя есть вкус, – довольно заключила Оба. – Три из них я считаю своими лучшими работами.
Когда Касси робко спросила, не стоит ли их тогда вернуть на место, Оба засмеялась:
– Нет, разумеется, нет. Повесь их в каком-нибудь подходящем месте, я зайду посмотрю, как они выглядят на стене. Здесь они лежат без дела. Надеюсь только, что твоей маме картины тоже понравятся.
– Они всем понравятся, – ответила Касси уверенно. – Они ведь красивые. Если бы ты не была чудаковатой затворницей, то уже давно бы прославилась.
Ближе к полудню Касси поехала домой, чтобы проверить, как продвигаются торги на сайте. Держа калькулятор наготове, она кликнула на «Мои объявления». Первым шел «вольво». Самая высокая ставка – 6900! Да и старинная тумба для ванной с мраморной столешницей и умывальником в комплекте была не промах: Janet14 предложила за нее целых 375 евро. А бронзовый колокол (какое-то недоразумение, по мнению Обы) – на него уже было семеро желающих! Если бы она сейчас все продала, то получилось бы почти девять тысяч евро. Неплохая сумма, но далеко не столько, сколько требовалось. Хотя если она сейчас…
«Нет, – решила Касси. – Этого сделать не могу. И кроме того, я хочу оставить их себе. Я же сама их выбрала».
Однако на следующий день было сделано всего три новые ставки. Мужчина, который хотел купить «вольво», написал, что машина нужна ему срочно, иначе о покупке речи быть не может. Касси приехала в Борхерхоф и сразу поспешила в мастерскую. Ее картины лежали в отдельной стопке, аккуратно сложенные.
– Можно я заберу их к себе в комнату? – спросила она. – Хочу видеть их сразу, как просыпаюсь.
Разумеется, Оба не возражала, так что Касси по очереди перенесла их к себе и сфотографировала. По пути домой она придумала для каждой из картин подходящее название, вроде «Наперстянка летом», «Глицинии над крыльцом» и «Козочки задремали после обеда». Но на душе у нее скребли кошки, она чувствовала себя воровкой. Почему нельзя было просто честно спросить?..
