Разведчик отнекивался, но его общими усилиями оттеснили в угол и, усадив на лавку, заставили продолжить рассказ.
Максимыч начал приглушенным голосом:
— Так вот, дня через два отправились они уже втроем дальше. Смастерили что-то вроде лыж — для себя и для груза. Шли вдоль реки. Должна же она куда-то вывести… Отец прокладывал лыжню, за ним тянулись Иван и Данила. Выбьется отец из сил — впереди идет Данила. А Иван совсем обессилел… Ночевали под пихтами. Разводили костер и ложились ближе к огню, прямо на снег. С рассветом поднимались, опять шли один за другим. Так день, другой, неделю… Раз попали в буран… Иван совсем отказался идти: «Здесь, говорит, замерзну. По крайности смерть легкая». Долго отец и Данила его уговаривали. Не слушает. Уперся на своем. Тогда Данила на хитрость пошел. «Отдай, говорит, нам свое золото! Зачем оно тебе, коли замерзать хочешь? Не в тайге же бросать! Почитай, пуд…» И, поверите, Иван сразу в чувство пришел. Умереть решился, а отдать при жизни золото не решился.
— Золото было сильнее смерти! — воскликнула Наташа.
— Это ты верно, Наташа, приметила — сильнее… Значит, пошли они опять втроем. Падали, поднимались. Счет времени потеряли. Потом остановились. Развели костер. Иван отморозил ноги и больше не двигался. Ну, кажется, совсем конец. Даже и говорить перестали. Потухнет костер — и жизнь потухнет. Зимой в тайге всегда так… Однако отец силком заставил себя встать и чуть не на карачках пополз за сухими ветками. У старой пихты смотрит: никак след — лыжня… Откуда силы взялись! Скорее к костру, кричит: «Ребята, лыжня!» А те и слушать не хотят: дескать, померещилось. Отец даже рассердился: «Черт, говорит, с вами! Оставляю вам в залог свое золото и пойду. Если доберусь до жилья — вернусь к вам, а не доберусь — мне и вам каюк!» Спустился по следу с увала и наткнулся на капкан. Ну, значит, действительно человек близко. Так оно и оказалось. Обогнул гору, чует — дымком потянуло. А там и на заимку попал. К охотнику Игнату Иптешеву, к деду вашему, Маша. Отец его на всю жизнь запомнил. Потом большими друзьями стали. И нам, детям, завещали дружбу эту. Вот мы и дружим с Гаврилой по сей день.
Максимыч отхлебнул из кружки медовухи, которую подала ему Наташа.
— Ну, а дальше — известно. Снарядили нарты, запрягли собак и пошли за Данилой и Иваном. К вечеру все были на заимке, кроме Ивана. Так и замерз, сердешный, с мешком золота в руках.
— Ой, бедняжка… Только зря мучился, — вздохнула Маша.
— А раньше, почитай, все золотничники беднягами были… Прожили они у Игната с неделю, отъелись, подлечились. Игнат-то им и рассказал, что заимка, которую искали, была от них на западе, в ста верстах… Хозяин оставлял их у себя до весны — отказались, и тогда он довел отца и Данилу до ближайшей заимки. Отец собрался домой, а Данила — в город: лавку хотел открыть. Ну хорошо! Доехали до заимки. Была она домов на пять. Смотрят — кабак с вывеской: «Трактир «Самородок» купца Семенихина». И пошло-поехало. День и ночь, день и ночь… Попали в струю, и понесло их… Знаете, как раньше приискатели гуляли? Игнат, как гость и спаситель, также вместе гулял. Однако недолго. Не выдержал такого запоя и ушел к себе на заимку. А отец с Данилой пьют без передышки на отцово золото. Откуда-то и приятели появились, и бабенки гулящие… Вся заимка за их счет куролесила. Как-то вечером позвал целовальник-кабатчик, значит, отца и Данилу в карты играть, и спьяну отец проиграл все золото, что оставалось-то. Как утром продрал опухшие глаза, ну, тут понял, что опять гол как сокол домой к жене и детям вернется, зря головой рисковал и муки терпел. Попросил у Данилы в долг золотишка, чтобы отыграться, тот не дал. От обиды отец даже заплакал. Право слово, сам говорил. Выручила отца его краля. Она дала самородочек, что он раньше подарил ей, и тут-то отцу повезло, да как! Отыграл он все свое золото и столько же еще выиграл! Ну, стали опять пить. Данила и кабатчик к отцу липли, липли как ртуть к золоту, в дружки набивались. Отец с пьяных-то глаз забыл обиду и как запаленный характер приискательский во всю ширь показывал: за стопку спирта насыпал стопку золота. Баш на баш!..
— Однако он сумасшедший! — вырвалось у Федота.
— Как-то спохватился. Решил, пока все не пропил, идти домой. Данила упросил еще его на денек остаться. И напоил отца до беспамятства. Наутро смотрит отец — ни Данилы, ни золота. Бросился к целовальнику за лошадьми, чтобы догонять, а лошадей, само собой понятно, и в помине нет. Обирали-то за одну компанию… Золото не говорит, да много творит… Обезумел отец. Разворотил оглоблей все окна в кабаке, целовальника-златоимца чуть не кончил, да подоспели его батраки — вдарили отца обратно железкой по голове, избили так, что кровью харкал, чуть не преставился в одночасье…
Максимыч остановился, посмотрел на слушателей. Они были подавлены его рассказом.
