— Мацеста? — растерянно переспросил старик. И вдруг отрицательно замотал головой.
— Что с тобой? Ведь ты там был и говорил, что помогло, подремонтировался, — удивился Бушуев.
Захарыч поднялся из-за стола и, отведя его в сторону, тихо сказал:
— Туда больше носа не суну, и весь мой сказ.
— Да объясни ты толком, почему не поедешь? — допытывался председатель приискома.
— Знают меня там все. Вот почему, — оглядываясь, ответил Захарыч.
— Чем же ты такую известность заслужил? — усмехаясь, поинтересовался Петро.
— Скажу… Но чтобы молчок! — прикладывая палец к губам, предупредил Захарыч. — Приехал я это по первому разу в Мацесту, ванну принимать от ревматизма… Скажу тебе, паря, что царь небесный в таком дворце не жил, в каком я в ванне купался… Зашел в комнатку и жду, когда бабенка, что ванну готовит, уйдет. А она мне: раздевайся да раздевайся… Я ей: «Уходи, тогда разденусь». Она нахально смеется и спрашивает, знаю я правила порядку. Правила-то ихние я не знал, да подумал: «Эка невидаль какая, в воду влезть…» В общем, говорю, что знаю. Ушла она. Я, значит, разделся, смотрю, на окошке стоит бутылка с молоком и противогаз лежит. Ну, думаю, Захарыч, покажи, что мы тоже разбираемся в медицине. Выпил я молоко, надел противогаз и залез в ванну, лежу. Вдруг приходит эта бабенка — и давай надо мной ржать и требует противогаз: ей, дескать, работать нужно. Пришлось снять и отдать. «Тебе, говорю, надо, а мне — нет? Чем на людей набрасываться, смотрела бы лучше за порядком. Бутылку ставишь, а стакан из дому я должен возить?» Взглянула она на пустую бутылку и пуще прежнего заржала. «Это, говорит, нам выдают как спецжиры, и тебе пить его было вовсе не обязательно». Срам-то какой! — взволнованно закончил старик.
Бушуев рассмеялся.
— Об этом уже забыли, я так считаю. Поезжай смело.
— Нет, паря, небось помнят. Проходу не давали, оборжали меня: «Вон дедка идет, что чужое молоко вылакал и в наморднике в ванне плавал!» Туда не поеду, давай лучше опосля другую курорту, Белокуриху к примеру. Есть у меня там знакомый дохтур, симпатяга, каждый день меня на весах, что порося, взвешивал, значит, больно хотел, чтобы я весу прибавил, наверное, это врачам в заслугу. А я как на грех не жирею, хотя он мне дополнительное питание прописал и полдня в кровати велел отдыхать. За день до выписки решил я не огорчать дохтура, наложил камешков в карман пижамы — и прибавил сразу на полтора кило. Дохтур меня после так благодарил, будто я ему полтора килограмма золота вырешил, — заключил Захарыч.
Катя сидела с Рудаковым и Степановыми и безостановочно говорила: вспоминала студенческие вечеринки с танцами до утра, веселые туристские походы по Подмосковью, расспрашивала Виталия Петровича о театральных постановках, о художественной выставке в Третьяковке, о том, как изменились московские улицы и площади.
Сергей Иванович сегодня был неразговорчив. Чувствовал, что отвечает Кате невпопад, робел перед ней, как впервые влюбившийся мальчишка.
Он, сложив руки на груди, задумался о прожитом, о людских судьбах, о счастье. «Жизнь ты моя, жизнь!» — вздохнул Рудаков. — И припомнились ему и тяжелое детство в рабочей семье, и как отец, сам десятый, делил куски между вечно голодными ребятами, и как в двенадцать лет Сергей впервые спустился в шахту, чтобы самому зарабатывать на хлеб. А потом? Потом комсомол с бесконечными штурмами, шумными спорами, с бессонными ночами, когда при свете сального огарка прочитывались новые и новые книги. Рабфак, встреча с Зиной, женитьба, борьба с распространенным тогда в комсомоле левацким презрением к личной жизни. Студенческая пора, напряженная работа на уральских шахтах во время первых пятилеток, война и гибель Зины. А теперь, полюбив второй раз в жизни, он мучился, не веря в возможность нового счастья. «Что же делать? — удрученно спрашивал себя Рудаков. — Стар я для Катюши. Как говорили древние: не добудешь богатство алхимией, красоту белилами, а молодость лекарствами…»
А Виталий Петрович все еще рассказывал о Москве, о новом университете.
— Вот так избенка! — изумился Захарыч. — Только опасаюсь я: из таких царских хором студентов в нашу тайгу и палкой не загонишь…
Кто-то громко постучал в дверь, хозяин крикнул: «Войдите!» И на пороге показался Турбин.
— О, Максимыч! Раздевайся, желанным гостем будешь, проходи, проходи, — стаскивая с него брезентовую куртку, просил Петро.
— Я на минутку, по делу, — ответил гость и, раздевшись прошел в комнату.
Маша подвела Максимыча к столу, но он отказался от угощения.
— Вода шибко прибывает, река стала брюхатой, распухла вся. Утром надо лед рвать, а то забьет канал, греха не оберешься, — озабоченно сообщил Турбин.
Тревога Максимыча была всем понятна, и Степанов распорядился доставить на канал к утру взрывчатку, а Наташе и Ивану приготовиться, они могут понадобиться.
Максимыч собрался тут же уйти, но его задержали.
— Не пустим, пока не доскажешь историю с твоим отцом, как он с золотом по тайге блудил. Помнишь, ты ее в первый день свадьбы начал? — сказал Иван и, расставив руки, загородил Максимычу дорогу.
