— Неуемный, все бы тебе баловать. Вот найдем охотничье зимовье, а рядом с ним и мой ключик, — ответил Дымов.
— Ну? — устало процедил сквозь зубы Михайла.
Дымов только пожал плечами.
Наступила звенящая тишина непролазной глуши. Разлапистые кедры и островерхие пихты, оплетенные крепкой лесной паутиной, заслоняли солнце, и лучи его не могли пробиться в эту чащу — здесь было сумеречно даже днем.
— Эх, ты! Старшинка! Надо было тебе затесы сделать, они бы сразу вывели к зимовью, — корил Дымова Захарыч, отрубая топориком сухие сучья валежины.
— Да я по тайге хожу, как по своей избе, — оправдывался Дымов.
Он скинул на землю рваную телогрейку с торчащей ватой, высоко подпрыгнул и зацепился руками за толстую ветку кедра, легко подтянулся и, обхватив ствол ногами, полез кверху.
— Как есть шимпанзе. И портрет подходящий, — заметил Захарыч. Он вытащил из кармана обугленную картофелину и, разломив ее пополам, положил на зеленовато-серый бархатистый мох. — Закуси, Михайла. Когда еще ужинать будем… Эй, Граф, чё видать? — закричал он, задрав бороду.
Добравшись до качающейся вершины высокого кедра, Прохор огляделся. Бескрайнее море синей тайги слегка волновалось от набегов шального ветра. Совсем рядом Дымов увидел бурый крутой обрыв, за которым белела пенистая река, подернутая легким туманом. Он поспешно спустился с дерева и, улыбаясь, объявил:
— Обрыв и река близко, версты три. Пошли.
— Как же — три версты. У тебя глаз — ватерпас, — ворчал Захарыч.
— Не хочешь идти — вертайся обратно, — обиделся Дымов.
— Вон чё! Ты думаешь, я из-за компании с тобой зашел, куда и ворон не залетал? Нет, ошибка твоя, я в отместку Степанову золото найти должо́н… Потопали! — скомандовал Захарыч.
Земля, как мягким желтым ковром, была застлана толстым слоем хвои. Шли гуськом, след в след.
Захарыч с трудом пробивал дорогу — отламывая сухие ветки, палкой снимал паутину и для облегчения обратного пути через каждые десять шагов топориком затесывал шершавую кору старых деревьев.
Часа через два вышли к безлесой балке. Золотоискатели двигались молча. Каждый думал о своем.
Дымов улыбался, представляя себе, как они найдут ключик, намоют чашку золота и он сможет пить-гулять, сколько его душе угодно. А кончится золотишко — опять тайно слетает на свою делянку, как за положенным. В тайге и теперь жить можно, когда знаешь как: золото оно всегда есть золото. И припомнилось ему, как молодым парнем, еще до того как пришел в южную тайгу, намыв однажды много золота, явился он к хозяину торгового дома. Хозяин пил чай и вначале выгнал было Прохора, но, увидя у него мешочек с золотым песком, подобрел и пригласил к столу. После первых рюмок Дымов начал куражиться.
— Что сто́ит самовар? Я все могу купить! — кричал он, подбрасывая на ладони тяжелый мешочек.
После самовара Дымов сторговал китайский чайный сервиз, граммофон с пластинками Бим-Бома, шарманку с диковинной зеленой птицей, смачно ругавшейся человеческим голосом, и, наконец, трюмо. Чтобы вывезти свои покупки, хмельной старатель купил и хозяйскую ковровую кошевку.
Привлеченные необычным торгом, приисковые зеваки были очень довольны приобретениями Дымова. Крутили шарманку, изощренно переругивались с попугаем, перед зеркалом корчили страшные рожи и с опаской прислушивались к говорящей трубе — не иначе, дьявольскому наваждению.
Дымов разошелся вовсю и кричал хозяину:
— Впрягайся в кошевку, желаю на купце проехаться!
Хозяин обиделся и полез на него с кулаками. Их разняли зеваки.
— Да со мной графья так не разговаривали, как ты, грязная портянка, осмелился! — ругался купец.
— Двадцать рублей даю, поехали! — кричал Дымов.
Купец, жадный до денег, в конце концов перестал ругаться и заулыбался.
— А вот возьму и накажу супостата… Плати «угол»! — подбегая к кошевке, выкрикнул он.
— Четвертную? Идет. Вези меня до моего балагана. Только лихо, как графа! — вопил Дымов под одобрительный рев толпы.
Купец, отшучиваясь, впрягся в оглобли и с помощью тех же зевак повез кошевку.
Дымов гоготал от удовольствия, крутил шарманку и заводил граммофон.
«Графский поезд», не доехав до дымовского балагана, остановился у кабака, где все покупки ушли за бесценок во славу Прошки-Графа.
Вот с тех пор эта кличка и прилипла к Дымову. Мало нынче осталось людей, помнящих такую старину… Эх, и было времечко! Ну да ладно — Граф еще себя покажет!..
Захарыч с обидой думал о непреклонном Степанове и закрытой мутенке, о Рудакове и Турбине, поддержавших начальника, о своей Наташе, тоже принявшей их сторону.
Вот найдет он богатейший ключ, малость сам попользуется, а после передаст артели — мойте, приискатели, всем хватит, забудьте про рудник. Тогда поймут начальники, каков есть Захарыч, и больше изгаляться над ним в жизнь не посмеют.
Ненасытный, вечно голодный Михайла глотал слюну при мысли о богатой находке. На золото он купит корову, а может, и двух, с морозами зарежет их на мясо и будет есть пельмени, пока не наестся вдосталь…
