Дымов первым увидал покосившуюся от времени избушку — зимовье. Заметили избушку и Захарыч с Михайлой, но никто не выдал своей радости: Дымов был обижен недоверием спутников, Захарыч не хотел признать за ним умения ходить по тайге, «как по своей избе», а мрачный Михайла высказывался редко и неохотно.
Молча спустились под гору. Высокую, в рост человека, перезревшую траву здесь некому было косить, и пройти сквозь ее заросли оказалось нелегко. Со вздохом облегчения Захарыч первым подошел к избенке, сложенной из толстых, колотых пополам кедровых бревен. Крыша избушки чернела прогнившим от дождей сеном. Оттянув суковатый кол, которым была приперта перекошенная, рассохшаяся дверь с большими щелями, Захарыч, нагнулся и шагнул внутрь избенки.
У задымленного охотничьего камелька он увидел кучу сухого хвороста, десяток березовых поленьев, коробок спичек и закоптелый чугунок. На широкой полочке лежала большая краюха черствого хлеба, изрядный кусок пожелтевшего сала и щепотка крупной соли.
Наверное, не одну жизнь спасла эта развалившаяся избушка, и таежники свято хранили старую традицию — любой путник всегда найдет здесь кров, хлеб и огонь.
Захарыч, присев к камельку, закурил, и на душе у него сразу стало хорошо и спокойно. Вошли Дымов и Михайла, сложили в углу свои мешки, сняли фуфайки, разулись. Михайла стащил с ног заскорузлые, сделанные из сыромятины бродни, а Дымов — резиновые чуни с пришитыми брезентовыми голяшками. Прохор развесил на двери сырые портянки и плюхнулся около Захарыча, нарочно толкнув его.
— Ишь взыграл, кобылка приисковая, — отодвигаясь к стенке, пробурчал Захарыч.
Прохор втянул приплюснутым носом табачный дым и, подмигнув соседу, сказал:
— Закурить бы теперь самосаду с восьмой грядки — небось крепче спирту покажется.
Захарыч молча передал Дымову расшитый красными маками кисет. Тот набил табаком трубку и, затянувшись, громко закашлялся, обветренное лицо его стало багровым.
— Ох-хо, прямо задушил. Как ты терпишь только? — сквозь слезы выговорил Прохор.
— Моряки, ваше сиятельство, не такое терпят, — назидательно ответил Захарыч.
Дымов и Михайла улыбнулись.
Все знали его слабость — при всяком удобном случае напоминать о своей службе на флоте, которой он очень гордился. Захарыч попал на действительную службу диким приисковым парнем, впервые в жизни покинувшим дремучую сибирскую тайгу. Ему повезло: служил на Черноморском флоте, участвовал в заграничных походах, многое повидал. Вернулся в тайгу бывалым моряком и стал желанным гостем и главным советчиком во всей округе. Своими заморскими рассказами и душевной игрой на гармошке покорил он соседскую дочку — лучше ее не сыскать было во всей таежной округе. И родилась у них девочка — Наташа…
От тех времен сохранил еще Захарыч пристрастие к морским словечкам и любовь к морским историям. Книг на иную тему он вообще не признавал.
— А мы куривали разные, как их… деликатесы… — начал было Дымов, но осекся.
— Чего? — насмешливо перебил Захарыч.
— Это я так, вспомнились компанейские дела, — уклончиво ответил Дымов.
— Пора на вахту, время мало, председатель отпустил вас только на три дня, — заявил, поднимаясь, Захарыч.
В километре от избушки с пологой горы сбегал чистый ручеек, весело перебирая на дне мелкую гальку. Еще летом, разыскивая свою отелившуюся в тайге корову, Дымов набрел на этот ручеек. Нагнувшись к нему, чтобы напиться, он обратил внимание на черный песок — железные шлихи, местами покрывающие дно ручья. Лотка с ним не было, промывать пески было нечем, поэтому Дымов забил здесь ошкуренный кол. В этом ключике должно быть золото, раз есть шлихи, решил старый таежный хищник.
В сторонке от русла ключа старатели заложили неглубокий шурф. Михайла, стоя по колени в воде, вычерпывал из него ведром воду, потом натужно кайлил и лопатой выкидывал породу наверх в стоящий у борта палубок — деревянное корытце на салазках. Захарыч тянул за лямки долбленый палубок к ручью, где Дымов на корточках промывал лотком породу. Прохор, как заведенная машина, промывал лоток за лотком, однако обещанного им шалого золота все не было, лотки были пусты. Со старателя лил пот, но он с отчаянием обреченного продолжал работу. Скребком протерев на лотке всю породу и сбросив в ручей обмытую гальку, Дымов, ловко и часто перемещая лоток в воде, промыл остатки песка. Опять только черные шлихи. Он разгреб их пальцем, обнаружил на дне лотка всего две золотые песчинки и со злости сплюнул.
— Одни значки, — сказал он подошедшему Захарычу и закоченевшими руками стал нагружать новый лоток.
Настроение портилось, золотоискатели приуныли — зря залезли в такую глушь. Наступили сумерки, работу пришлось приостановить и добытый песок палубком отвезти от шурфа к ручью.
Дымов заканчивал промывку при ярком берестяном факеле, насаженном на приметный кол, а подручные зорко наблюдали воспаленными глазами за каждым его движением.
С той стороны ручья донесся всполошивший золотоискателей хруст сухих сучьев и рев медведя.
— Хозяин тайги серчает. Пошли в зимовье, — поспешно предложил Михайла.
