Дымов красуется, самодовольно поглаживает себя по груди. Михайла в голубом апаше с широко расстегнутым воротом дышит тяжело. Осовелые глаза навыкате, струйки пота проложили темные следы на рубахе. Перед ним огромная деревянная чашка с дымящимися пельменями и «аршин водки» — полторы дюжины винных стопок, выстроенных по линейке у края стола. На коленях его лежит картуз. Михайла таскает ложкой пельмени и попеременно направляет их то в рот, то — украдкой — в картуз.
Дымов подошел к нему и, хлопнув по плечу, восхищенно сказал:
— Ох, ты и жрать силен, за уши тебя не оттащишь! Триста штук пельменей как корова языком слизала.
Михайла глупо улыбнулся и громко икнул.
Дымов осмотрел стопки — больше половины было уже опустошено — и обратился к Краснову:
— Пижон, однако, он выспорит у тебя. Две трети аршина уже выпил.
— Греховодник чертов, наказал меня на четверть: теперь вижу, что допьет свой аршин, — согласился Краснов.
Михайла пытался петь. Голос был у него писклявый, бабий.
тянул он, бессмысленно выпучив глаза.
Краснов качнул головой.
— Упился, раз до гетры дошел.
К Захарычу подсел Дымов и, обняв за плечи, прошептал:
— Мы теперь фортуну крепко за хвост уцепили, ураганное золото возьмем с нашего ключика.
— Это бы куда с добром, — ответил Захарыч и заиграл плясовую.
— Только ты, Захарыч, того… — улыбаясь, сказал Дымов, водя пальцем у самого носа баяниста, — больше самородку в ручей не скидывай. Хотел один наутро сцапать?
Захарыч прекратил игру и замахнулся на обидчика баяном.
— Связался я с вами, кулачьем, на свою голову. Так мне и надо, старому дураку! — И пошел к выходу.
Раскинув руки, Дымов преградил ему дорогу.
— Не обижай, Захарыч, хозяина, пошутил я. Погоди, подойдет Алексеич, выпьем.
К Захарычу со стаканом вина подскочил Краснов.
— Куда, старина? Чё вздыбился?
фальшиво затянул он, но Захарыч резким движением руки отстранил его.
В эту минуту в избу вошел Пихтачев и, мрачно насупив брови, остановился у порога.
— Пьянствуете, щучьи дети! — вместо приветствия бросил он. Поняв, что его не слышат, с силой толкнул ногой табуретку.
— Ура! Наш Чапай пожаловал! Проходи, песни играть будем! — закричал Краснов и кинулся раздевать Пихтачева.
— Погоди, — Павел Алексеевич отвел его руку. — Зашел на огонек, рассчитывал — по делу зван, а тут у вас гулянка. Это по какому такому праву?
— День андела справляю, Павел Алексеевич. Раздевайся, дорогим гостем будешь, — упрашивал Дымов.
Пихтачев для виду немного покуражился. Потом подсел к столу, за которым, склонив тяжелую голову на локоть, дремал хмельной Михайла.
— Бражничать вздумали? Михайла аршин выпил? — строго спросил Пихтачев. — А там на артель замахнулись, меня и слушать не хотят, — с горькой обидой сообщил он. И вспылил: — Но в артели пока мы хозяева, посмотрим, чья возьмет!
— Золотые слова, Павел Алексеевич.
— Народ с тобой, как скажешь, так и будет.
— Завсегда поддёржим!
— За нашего боевого председателя, ура!
— Со свиданьицем, Алексеич. Дай бог не последнюю.
Пихтачев чокался, но пока не пил, сдерживался. Приятели наседали, и он лихо опрокинул стакан до дна. Крякнул, понюхал корочку черного хлеба и, ткнув вилкой шляпку гриба, весело скомандовал хозяину:
— Наливай! «Пить так пить», — сказал воробей и полетел к морю.
Пихтачев сразу стал центром внимания. Ему льстили, поддакивали, предупреждали малейшее желание. Все это нравилось председателю, ему было здесь хорошо. Павел Алексеевич то хвалился своей удалью, то жаловался на обиду и яростно грозил «им» — хмелея, отводил душу. Вскоре запели. Пихтачев выводил тенорком, приятели подпевали хором:
