— Ухажерка моя скус знает, — самодовольно заметил дядя Кузя. И громко продолжал: — Так я и говорю, овцу пасть лучше. Овца, она с понятием, говорю.
— Верно, а у тебя его нету, и тебе сподручнее деревяшки строгать, — язвил с сознанием своего превосходства захмелевший кучер.
— Раз согласен, давай чекалдыкнем! — кричал дядя Кузя.
— Это мы мигом, — согласился кучер.
Короткое молчание, стук кружек, одобрительное причмокивание.
— Нет, коров пасть лучше. Она, корова, распроязви ее, одёнок обгложет и стоит. За них и спросу меньше, не запрягать.
— Эй, нога-то горит, подбери, — перебил его Яков.
Дядя Кузя подтянул из огня деревянную культяпку, пристегнутую к правой ноге, и, ткнув ею несколько раз в землю, погасил огонь.
— Наплевать, новую сделаю, это уже девятая, восемь сносил… Про что это мы? Да! Овцу пасть лучше: она, распроязви ее, гуртом ходит, конечно, на ней крепежник не возят…
— Угу, — насмешливо буркнул кучер.
— Не перебивай, когда я беседываю, — степенно остановил его дядя Кузя и вдруг, увидав стоявшего в нескольких шагах Рудакова, замолк.
Яков нехотя поднялся с овчинного зипуна, уступая место.
Сергей Иванович снял с плеча ружье и охотничью сумку, сел на зипун, улыбнулся:
— Ясно, все дело в конских характерах.
Пастухи принужденно засмеялись, ожидая, что последует нагоняй от начальника. Но Рудаков хитро подмигнул им и предложил закурить. Сразу отрезвевший дядя Кузя взял из костра покрывшийся пеплом уголек и, перекатывая его на ладони, жадно прикурил.
— Ругай, Иваныч. Виноват, бобовина получилась, — прервал он неловкое молчание, глядя вверх, в черное яркозвездное небо.
Невдалеке затявкала собачонка, заржал конь, и вновь повсюду раскинулась тишина.
— Где потерял ногу? — участливо спросил Рудаков, с удовольствием вытягиваясь на зипуне.
— Под Волочаевкой… — Помолчав, дядя Кузя обиженно добавил: — На одной ноге не больно-то попасешь.
— А зачем же взялся за эту работу?
— Эх, Иваныч, обида-то какая! — Дядя Кузя покачал головой и поворошил культяпкой костер. — Отказался я задарма нашему завхозу хату перекрывать, так он, змея подколодная, на меня председателя натравил и в пастухи определил.
— Что же ты молчал? — строго спросил Рудаков.
— Тайга по своим законам живет. Медведь ее прокурор, — вмешался, лениво почесав затылок, Яков.
— Теперь вот и говорю, как пригляделся, что ты есть за человек, — лукавил дядя Кузя.
— Таежный закон — это беззаконие! — одернул его Рудаков.
Дядя Кузя утвердительно качнул головой.
— Надо беспощадно бороться с этим «законом».
Сергей Иванович, докурив папиросу, поднялся, взял ружье и сумку с торчащими из нее рябоватыми перьями и, приказав Якову собрать лошадей, пошел к поселку. Вначале он шел осторожно, на ощупь переставляя ноги, — во мраке глаза различали лишь звезды. Они висели совсем близко, и казалось — стоит только протянуть руку, чтобы схватиться за рукоятку ковша Большой Медведицы…
У костра запели. Дядя Кузя выводил:
Рудаков остановился, прислушался. Он любил эту старую партизанскую песню. Пройдя вытоптанный луг, Сергей Иванович спустился к ворчливому ручейку и, зачерпнув ладонью воды, напился. Обтер руками мокрые усы, перебросил ружье на другое плечо и зашагал дальше по едва различимой тропе. Вскоре дорожка уперлась в ворота поскотины; на заимках их огораживали иногда на километры, чтобы скоту было вольготнее пастись без пастуха. Сергей Иванович не стал раскрывать ворота, а, сняв ружье, ловко перемахнул через прогнувшееся под рукой прясло поскотины. Узнал дымовскую заимку. Значит, скоро и Южный поселок. Изба Дымова стояла в стороне от дороги, на небольшом пригорке. В трех маленьких оконцах горел тусклый свет, по занавескам скользили людские тени. Гулко хлопнула дверь, надтреснутый голос затянул:
Пронзительный женский визг прервал песню. Ржавый голос тоскливо проговорил:
— Пьяная баба — чужая баба, — и выругался.
Впереди Рудакова промелькнула белая кофта и, словно наваждение, опять пропала в темной тайге. «Кто же это бегает от меня?» — подумал Рудаков, минуя дымовскую заимку.
В стороне затрынкала балалайка.
Сергей Иванович задумался. Он понимал, что вынужденное безделье старателей приводит к гулянкам, праздности, разлагает дисциплину. Рудник изменит их жизнь и сознание. Путь трудный, но другого нет.
Трест же плохо знает старателей, производственные неурядицы заслонили людей, оттого и нет внимания к их судьбам и не видит он того, что давно наступила пора круто менять жизнь золотничников. Вчера наконец пришел ответ на докладную Степанова о руднике: трест настаивает на том, чтобы штурмовать план добычи золота за счет любых работ, всех старателей перебросить только на добычу песков, а подготовительные работы на Медвежьей горе пока не проводить.
Степанов показал Рудакову личное письмо управляющего трестом. Тот предлагал не «блажить» с рудником, а любой ценой вытягивать программу добычи золота — годовой план по тресту под угрозой.
