Когда часы пробили семь, я решил идти к Лиде. Тщательно выбрился, надел зеленую юнгштурмовку и новый кожаный ремень с портупеей — тогда это было пределом мечтаний комсомольских франтов — и пошел выяснять причину Лидиного вероломства…
На набережной Невы у Медного всадника мимо меня, шурша дутиками по деревянным шашкам мостовой, стайкой пронеслись знакомые велосипедисты. У Лидиного дома я остановился, нерешительно постоял у подъезда, раздумывая: позвонить или, может, уйти? Все же я вошел в подъезд и позвонил. В нервном ожидании долго стоял у закрытой двери, несколько раз с силой нажимал кнопку звонка, но безрезультатно. Расстроенный, я вернулся на набережную Невы. Жалобные крики чаек глухой болью отдавались в моей душе. «Где она и с кем? — терзал я себя вопросами. — Что же делать? Отступиться, постараться забыть ее?.. Нет, так может сделать только тот, кто не любит», — решил я.
Назавтра я отправился в консерваторию, но опять неудачно. Регулярные занятия закончились, и студенты готовились к экзаменам. Я проскользнул мимо дремавшего швейцара, пробрался на второй этаж и подошел к комнате, где в первый вечер расстался с Лидой. Я остановился и невольно прислушался. За дверью звучала та же мелодия. Наверное, ослышался? Нет! Никакого сомнения. Решив, что играть здесь эту вещь может только Лида, я тихонько приоткрыл дверь — и сразу притворил ее: за роялем сидела седенькая старушка, и в ее задумчивых глазах блестели слезы.
Здесь был свой, непонятный мне мир, и сознание этого натолкнуло меня на горькую мысль: Лида мне не пара. Значит, и встреч с ней искать не нужно, и первой любви твоей, парень, конец.
Я бегом спустился по мраморной лестнице и, только добежав до горбатого Поцелуева моста, наконец остановился и, облокотись на чугунную ограду, отдышался. Ничего не понимая, несколько раз прочитал на гранитной стене Мойки аршинную надпись: «Якорей не бросать — телеграф», — и, тяжело вздохнув, пошел домой.
Едва переступил я порог квартиры, как произошло необычайное: позвонила Лида и, рассказав, что в воскресенье уезжала на дачу, назначила свидание.
Вечером мы встретились на Адмиралтейской набережной, у гранитных чаш, напротив Петровской кунсткамеры.
Я снова был счастлив, но вместо признания в любви неожиданно для себя понес какую-то околесицу. — Степанов недовольно поморщился. — Я сказал, что скоро окончу институт и уеду на постоянную работу в глухую тайгу, куда она, конечно, не поедет, потому что мы разные люди, стоим на разных жизненных путях. Я долго и глупо бубнил что-то в этом роде, стараясь убедить ее и себя в правоте сказанного. Она резко оборвала меня:
«Вы говорите чепуху». — И, простившись, ушла.
Больше мы в ту пору не встречались.
Весна эта оказалась для меня очень тяжелой. Когда я готовился к защите диплома, арестовали отца, который работал тогда в Москве, в Наркомтяжпроме. Для меня это было страшное потрясение. Причины ареста никому не были известны, но я не верил в виновность отца, старого большевика. Я так и не увидел его, вскоре отец погиб. — Степанов замолчал, нервно помешивая ложкой в остывшем стакане. Рудаков подлил ему горячего чая, протянул папиросу. Молча закурили, и Степанов продолжал:
— Горе уложило в постель мать, и хлопоты по дому свалились на меня. Пришлось думать о заработке. Днем я напряженно занимался, ночью в торговом порту грузил каменный уголь. Казалось, совсем недавно были школа, пионерский отряд. После семилетки — завод, комсомольская мобилизация в холодное Заполярье.
Ударная работа на новостройке, затем комсомольская работа одновременно с учебной на вечерних курсах подготовки в вуз. Потом по путевке ЦК комсомола я стал студентом. И вот — диплом. Как-то внезапно кончилась для меня беспечная юность…
Свидания с Лидой я не искал, боясь самого жестокого разочарования. Получил диплом и мог остаться в Ленинграде в аспирантуре, но уехал в Сибирь. Только оттуда написал обо всем Лиде.
Ответ пришел сразу. Она радовалась письму, огорчалась за мою судьбу, просила быть мужественным.
Лида часто писала мне хорошие, теплые письма, и по ним я понял, что не безразличен ей. Весной сорок первого года Лида попросила меня приехать в отпуск. Она заканчивала консерваторию.
Я приехал, и у нас опять была встреча там же, на Адмиралтейской набережной.
«Вот, Виталий, и я окончила консерваторию. Как будем жить? У тебя в тайге я не стану пианисткой. В лучшем случае буду учительницей музыки», — говорила мне Лида.
«У нас на руднике пока нет ни одного инструмента», — мрачно ответил я.
«Тем более. Тебе необходимо выбраться из этой берлоги в город, где мы могли бы работать и жить вместе».
Я промолчал.
«Я люблю тебя, но люблю и свою специальность и не хочу бросать ее!» — запальчиво объяснила девушка.
Мне было нелегко. Ведь я долго и по-настоящему любил ее. Что впереди у меня? Одиночество? Теперь уже навсегда?..
Мы простились, ни о чем не договорившись.
