Степанов засел за доклад и через день отправился к Рудакову с тезисами. Тот выслушал Виталия Петровича спокойно, не перебивая. Сергей Иванович понимал состояние Степанова, знал, что он иногда подвержен вспышкам нервозности и тогда его обуревают сомнения, недовольство собой.
Рудаков посоветовал переписать доклад заново: скромные цифры подготовительных работ обязательно дополнить фактами о больших переменах в жизни и настроении большинства старателей, сказать о том, что они тянутся к знаниям, овладевают новыми техническими профессиями, отказываются от фарта и переходят на оседлый горняцкий труд, сказать о Васином самородке, о новом отношении к золоту, ради которого еще недавно старатели могли пойти на преступление. Главная подготовка к переходу на государственные работы, подчеркнул Рудаков, состояла именно в этом…
Самолеты из-за плохой погоды не летали, и Виталию Петровичу пришлось до железнодорожной станции добираться на лошади. Попутчиком оказался Краснов — его послали за грузами на перевалку. Уже много часов Степанов и Краснов были в пути.
Виталию Петровичу ни на минуту не давали покоя мысли о Москве и о руднике. Опоздать с приездом — дать лишний козырь для надоевших разговоров о его недисциплинированности.
Разве там поверят, что выехал даже с риском для жизни? А на прииске ждали механизмов, продуктов. И как назло — опять бураны!
Дорога до перевалочной базы шла через гору. Вначале еще виднелись санные следы, но за верхней заимкой они пропали в саженных сугробах. Конь утопал в снегу, бросался из стороны в сторону, тяжело храпел и часто останавливался. Тогда Степанов вываливался прямо в сугроб и протаптывал дорогу впереди коня, пока не выдыхался сам. Краснов из саней не вылезал. Он беспрестанно охал, жалуясь на больное сердце.
Конь шел медленнее и медленнее.
— Придется здесь заночевать! До лесной сторожки не доехать. Конь выбился из сил! — пытался перекричать завывания ветра начальник прииска, но Краснов не слышал его.
Степанов выбрался из саней, стряхнул с тулупа снег. Нужно было осмотреться, выбрать место для ночлега. Но как его найдешь, если буран все усиливается и в двух шагах ничего нельзя рассмотреть?
— Выпрягай! — крикнул он Краснову. — Дальше не поедем. Видишь, как конь дрожит!
Виталий Петрович чувствовал себя в тайге новичком: знал ее как будто неплохо, но ночевать в лесной глуши зимой в буран ему не приходилось.
— Выпрягай, корми! — повторил Степанов и почти на ощупь выбрал ветвистый кедр, чтобы под ним поставить шалаш.
Завхоз, стеная, вылез из затонувших в снегу саней и нехотя начал рассупонивать хомут.
Степанов готовил ночлег. Вначале он нарубил сучьев и, загораживаясь спиной от ветра, с трудом развел костер. Краснов тем временем прорыл в снегу траншею и подвел коня. Путники вырубили колья, вбили их в землю и обложили сырыми пихтовыми ветками. Краснов достал из саней немного сена. В вещевом мешке Виталий Петрович нашел солдатский котелок и улыбнулся: забота Рудакова трогала его. Набрал в котелок пушистого снега и поставил на костер.
— Страшно есть хочу, — сказал Краснов, снимая тулуп и поудобнее пристраиваясь к костру.
— Не присаживайся, еще рано, — недовольно бросил Степанов, наблюдая за тающим в котелке снегом. — Пока готовится ужин, сходи наруби сушняка.
Тот заохал, застонал, но, взглянув на Виталия Петровича, покорно пошел рубить ветки.
Когда вода, весело булькая, закипела, Степанов высыпал в котелок окаменевшие на морозе пельмени. Ветер по-прежнему пронзительно выл, взметая снежные смерчи, но у огня было тепло и спокойно. Привязанного к дереву коня засыпало снегом, он топтался на месте и громко ржал. Степанов взял кусок хлеба, густо посыпал солью.
— На, Серко! Что растанцевался? Стой!
Виталий Петрович обмел рукавицей снег с широкого крупа Серка и, достав из саней суконную попону, накрыл мокрого коня.
Из темноты вынырнул Краснов с большой охапкой сучьев.
— Ох, и погодка! — отряхиваясь от снега, проскрипел он. — Совсем занесет нас к утру.
— Ничего, не пропадем.
— Не добраться нам, Виталий Петрович, Ох, верьте слову, не добраться до перевалки! Чует мое сердце — последняя наша ноченька. — Краснов снова тяжело вздохнул.
— На, погрейся лучше. — Степанов, преодолевая раздражение, достал флягу со спиртом, налил спутнику в кружку. Выпил и сам.
Управившись с пельменями, Краснов громко рыгнул.
— Спасибочко, наелся дости.
— Давно ты на золоте работаешь? — спросил Степанов, плохо знавший прошлую жизнь завхоза.
— Я-то? Давно. Еще до революции десятником разведки в компании служил. Богато жили, ели-пили вдосталь, — засмеялся Краснов, оскалив гнилые зубы.
— Ты и теперь не меньше пьешь, а живешь лучше трезвых, — строго сказал Степанов.
Веселость завхоза как рукой сняло. Он молча встал, завернулся в тулуп и заполз в шалаш.
Виталий Петрович решил не спать. Сидел у костра, курил папиросу за папиросой, подбрасывал в огонь сухие ветки. Время от времени вставал подсыпать коню овса. Снова усаживался к костру и думал, думал — о доме, о Москве, о заснеженном прииске…
