«Лида недовольна, что уехал один, она надеялась поехать вместе… Но разве ей под силу такой путь?.. В Москве нужно будет зайти в институт, показать диссертационную работу, вчерне она уже, пожалуй, готова. Вызывают, наверное, в связи с отчетом начальника Московской геологоразведочной партии, ведь он уже месяц как уехал в Москву… Могут быть в главке и кляузы, их деликатно там называют сигналами».
Из шалаша раздался громкий с присвистом храп. Краснов беспокойно ворочался и что-то бормотал. Степанов запахнул полу собачьей дохи и стал ходить, разминая затекшие ноги. А мысли бередили усталую голову: «Клевета маркшейдера не подтвердилась, но сколько полезного времени и какой трепки нервов она стоила! Ради чего? Что делать с такими людьми?..»
К утру буран немного стих, но белая мгла по-прежнему поглощала горы, тайгу, весь мир.
— Поедем, Краснов, — предложил Степанов. — Тише стало.
Завхоз лениво вылез из шалаша.
— Ох, я как есть весь поломанный, Виталий Петрович, — взмолился он, взявшись за хомут, — повернем обратно! Не добраться нам до перевалки!
— Ты знаешь, я тороплюсь в Москву, а тебе нужно отгружать материалы. Как без них рудник будем строить?
Тот словно только и ждал такого вопроса.
— Я же говорил на собрании — ничего с рудником не получится. Не послушали…
Виталий Петрович крепко обругал Краснова и прошел к обледенелым саням.
Спины сугробов курились. Ветер носился от одного снежного кургана к другому, поднимал белую пыль и словно наматывал нити тончайшей пряжи на невидимую ось. А сверху без конца падали клочья легкого пуха, будто собрались потеплее одеть продрогшую землю. Сани, зарываясь в снег, едва двигались по бездорожью в слепой мгле.
Сначала где-то за горой, а потом все ближе и явственней стал нарастать шум. Закачались кряжистые кедры, предостерегающе замахали ветвями мохнатые пихты. Тайга загудела.
Степанов взглянул на часы. Далеко за полдень, а проехали не больше четырех километров. Конь опять едва переставлял ноги, все чаще останавливался, ложился прямо на снег, по грудь проваливаясь в сугробы. Людям не хватало больше сил идти впереди коня и протаптывать дорогу.
С беспокойством прислушиваясь к тяжелому лошадиному храпу, Виталий Петрович вдруг вспомнил отрывок давно забытого стихотворения: «Есть ужас бездорожья, и в нем конец коню», — и ему стало не по себе. «Неужели?.. Нет, нет и нет», — мысленно твердил он, принуждая себя подняться и снова начать изнурительную работу.
Краснов не переставал ныть. До Виталия Петровича долетало:
— Господи, за что только мучаюсь!..
Степанов всматривался в снежный океан, ветер больно бил по лицу колючим снегом, слепил глаза.
Незаметно наступили сумерки.
«Опять ночевать под кедром придется», — с тревогой подумал Виталий Петрович. Пройдя несколько шагов, он неожиданно наткнулся на перила деревянного моста, не видимого под снегом.
— Мост! — что было сил крикнул он. — Значит, до избушки лесника не больше двух километров. Веди потихоньку коня, а я пойду вперед на лыжах.
Вскоре он потерял из виду упряжку. Идти было трудно. Ветер толкал в снег, длиннополая доха путалась в ногах. Когда Виталий Петрович одолел, по его расчетам, примерно половину пути, резкий порыв ветра свалил его с ног, левая лыжа ткнулась в пень и разломилась надвое. Степанов провалился по грудь в снег, его сразу же стало заметать. Выбраться из снежной ямы, а тем более брести дальше, казалось, уже не было никаких сил.
«Вот он, ужас бездорожья…» Тяжело дыша, Степанов без успешно рвался из снежного омута. «Надо добраться до зимовья… Добраться только до зимовья…»
Виталий Петрович сбросил доху, и теперь он остался в одном ватнике. Впиваясь пальцами в мех дохи, примял ею снег, кое-как выполз за край ямы. Еле передвигая ноги, стал пробираться дальше. Пальцы левой руки закоченели: когда вылезал из ямы, обронил варежку.
Внезапно он увидел торчащий из снега кол. «Прясло поскотины», — сообразил Степанов и обрадовался близости жилья. Но, вспомнив, что на сибирских заимках поскотины огораживают подчас на несколько километров, понял, что радость преждевременна, путь может быть еще очень далек.
В завываниях ветра не раз чудился собачий лай, чей-то говор, звон бубенцов. Обессилев, Степанов падал и, долго барахтаясь в снегу, не мог подняться. Но та же мысль: «Надо добраться!» — вновь и вновь поднимала его на ноги.
И вот, кажется, совсем рядом вспыхнул одинокий огонек и… пропал.
«Галлюцинация?» — подумал Степанов. Но искорка света замерцала снова.
Содрав со лба мокрую ледяную корку, он пополз в ту сторону. Золотой огонек мелькал все ярче, все ближе…
Лежа на лавке в избушке лесника и прислушиваясь к реву бушевавшей тайги, Степанов долго не мог поверить, что избежал гибели.
— Виталий Петрович! — донесся с печи ноющий голос Краснова. — Побойся ты бога! Не губи ты мою и свою душу. Вчерась сам спасся и мне пособил, а завтра, может, нам преставиться придется. Едем обратно, как буран стихнет, а?
