Мне не жаль Незабудку: жизнь ее была не лучше медленной смерти. Тридцать лет провести в клетке, в позолоченной тюрьме, в которой тебя таскают из одного дворца в другой, качаться на жердочке и повторять слова, которых не понимаешь – по мне, это напоминает один из кругов Дантова Ада.
Королева разражается рыданиями; Сьюзен спихивает меня с ее колен и, присев рядом, обнимает ее и укачивает, словно ребенка. Не понимаю, как можно рыдать над бедной птичкой и тут же бестрепетно отправлять десятки людей на костер? Должно быть, вера сделала королеву безумной. Я подхожу к Левине, которая приказывает слугам убрать мертвого попугая и его клетку.
– Идем со мной, – говорит она мне, пока один из пажей уносит покрытый перьями трупик. – У меня здесь отдельные покои, там очень хороший свет: солнце еще не село – я успею сделать несколько набросков.
Лучи апрельского солнца падают на черное платье Мэри, открывая в нем неожиданную глубину. На поверхности чернильного атласа, словно в хвосте галки, сквозят синие и малиновые переливы. Некоторое время Левина и Мэри молчат, погруженные каждая в свои мысли. Левина уверена, что, пока она ездила в Бомэнор, в ее комнатах был обыск. Об этом говорят и еле заметные следы в пыли на полу, и ощущение, что вещи лежат не совсем на своих местах. Благодарение Богу, ей хватило предусмотрительности не оставлять здесь последнюю порцию документов. Она машинально касается рукой кожаной сумки и вздыхает с облегчением, нащупав в ней тугой сверток: новые рисунки, новые отчеты о зверствах, творимых во имя Католической церкви – каталог ужасов, которым нет конца. Голова гудит от мыслей о том, как найти способ передать их курьеру. Хранить документы во дворце нельзя – слишком опасно: здесь повсюду враждебные глаза и уши.
Мэри чуть поворачивается, и свет падает уже по-иному. Рисунок не удается Левине. Голова у нее сейчас занята другим. Она спрашивает себя, как-то сейчас в Брюгге Георг и Маркус, вспоминает жаркий спор с мужем накануне их отъезда. Это было месяц назад: он заплатил капитану за места для троих – и, придя домой, вывалил известие на нее.
– Ты моя жена! Ты должна мне подчиняться! – закричал он, когда Левина сказала, что нельзя было принимать такое решение, не посоветовавшись с ней.
Она просто отказалась ехать. Началась ссора: оба швыряли друг другу в лицо оскорбления, и наконец Георг вылетел за дверь, бросив на прощанье:
– Эта семья изменников тебе дороже твоей собственной!
С того дня его слова эхом звучат у нее в голове; она разрывается между гневом и готовностью понять. В тот вечер Левина не могла заснуть – и слышала, как он вернулся домой в самый глухой ночной час, а утром обнаружила, что он спит поперек кровати одетый, благоухая элем.
Перед отъездом она пыталась с ним помириться, однако Георг на нее даже не смотрел. Стоял в дверях спиной к ней, пока она обнимала на прощанье Маркуса – с болью в сердце, как всякая мать, впервые надолго расстающаяся с ребенком, но и с радостью от того, что в Брюгге он будет в безопасности. Потом взяла сына за руку и вместе с ним вышла в сад. Георг вскочил на свою кобылу, пришпорил ее и поскакал прочь, даже не попрощавшись. В тот же вечер, раздираемая сомнениями, Левина написала ему длинное письмо, полное самых искренних просьб о прощении. Георг пока не ответил; Левина утешает себя тем, что из-за войны сообщение через Пролив затруднено и письма доходят с опозданием. Но ссора с мужем ноет в душе, словно незаживающая рана.
Дом в Ладгейте без мужа и сына стал пустым и мрачным, словно пещера; она болталась там, не зная, куда приткнуться, как одна-единственная горошина на тарелке. Берн дышал в спину: проверял, ходит ли она на мессу, являлся к ней домой, когда она меньше всего этого ожидала, и в церкви, обернувшись, порой натыкалась на его сладкую зубастую улыбочку и пристальный взгляд.
– Где, говорите, ваш муж? – спросил ее Берн при последней встрече. – В Женеве?
– В Брюгге, мы оттуда родом.
Левина понимала, куда он закидывает удочку. В Женеву она отправляла свои бумаги.
– А что же вы не поехали с ним вместе? Одинокая женщина, которую некому защитить, – она, знаете ли, рискует… – Звук «с-с-с» в слове «рискует» он протянул, словно выпустил в воздух ядовитый газ.
– Я осталась, чтобы служить ее величеству, – заставив себя улыбнуться, ответила Левина.
Кажется, такой ответ его удовлетворил; он предложил помолиться вместе. На мгновение Левина вздохнула спокойно – но лишь на мгновение. Она уже забыла, каково жить без страха, и была рада, когда ее вновь призвали ко двору. Пусть рядом с королевой мрачно, словно в могиле, – по крайней мере, здесь она не будет лежать без сна, прислушиваясь к каждому крику на улице и каждому скрипу ставней, воображая, как в дом врываются люди Боннера и тащат ее в Ньюгейтскую тюрьму или и того хуже. Однако пока Левины не было, кто-то рылся в ее вещах: значит, и здесь она не в безопасности.
– Ви́на, – говорит Мэри, снова пошевелившись, – как ты думаешь, долго мне придется оставаться при дворе?
